Тексты, упомянутые в этом выпуске подкаста:

Евгений Замятин «Мы», «Островитяне»
Владимир Сорокин «День опричника», «Сахарный Кремль»
Михаил Салтыков-Щедрин «История одного города»
Андрей Платонов «Котлован»
Олдос Хаксли «О дивный новый мир»
Джордж Оруэлл «1984»
Кормак Маккарти «Дорога»
Юлий Даниэль «Говорит Москва»
Владимир Войнович «Москва 2042»
Татьяна Толстая «Кысь»
Аркадий и Борис Стругацкие «Трудно быть богом»
Александр Кабаков «Невозвращенец»
Сергей Арсеньев «Студентка, комсомолка, спортсменка»
Рэй Брэдбери «451 градус по Фаренгейту»
Макс Тегмарк «Жизнь 3.0. Быть человеком в эпоху искусственного интеллекта»

Дружеская реклама и хорошая новость. Институт свободных искусств и наук ММУ совместно с Московской школой нового кино запускает магистерскую программу по литературному мастерству. Занятия начнутся осенью 2019 года.

В школе не будет классического разделения на прозаиков, поэтов, кураторов и сценаристов. Все магистранты будут посещать курс актуального письма, литературного менеджмента, сценарного мастерства, изучать современный литературный процесс и дисциплины базовой программы — иакие, как история европейской литературы, новейшие тенденции в философии, семиотика, психология, язык театра, гендерные исследования. Каждый студент МШНЛ сам сможет выбрать формат своего будущего диплома, а в рамках магистерской программы планируется выпуск литературного журнала.

Мастер-классы и семинары в школе проведут Ксения Букша, Ольга Брейнингер, Илья Данишевский, Юлия Гумен, Евгения Лавут, Станислав Львовский, Илья Кукулин, Борис Куприянов, Анна Наринская, Лев Оборин, Ирина Прохорова, Галина Рымбу, Мария Степанова, Георгий Урушадзе, Елена Фанайлова, Татьяна Щербина и другие.

Преподаватели курсов базовой программы: Олег Аронсон, Александр Бродский, Анатолий Васильев, Кирилл Кобрин, Юрий Муравицкий, Елена Петровская и другие.

Кураторы-преподаватели МШНЛ: Оксана Васякина, Евгения Вежлян, Татьяна Новоселова, Евгения Некрасова.

Запись в МШНЛ уже идёт: https://bit.ly/2GOV4JR

https://www.colta.ru/news/21163-mshnk-i-isin-mmu-otkryvayut-moskovskuyu-shkolu-novoy-literatury

«Однажды в полночь, в дождь со снегом, в декабре, я искала источник тонкого детского плача, стоя у сугроба перед решеткой церкви. Решила, что назову Сережей или Олечкой. Плач раздавался от стены храма. Начала аккуратно, нежным голоском, разговаривать с этим плачем. Из-за стены показался мокрый котенок. Я долго уговаривала его перебраться через сугроб и сквозь решетку выйти ко мне. Вышел пока что к стене храма. Замаячил вдалеке облизанный крысеныш, черненький с белой мордочкой, белой грудкой и белыми тапочками. Наконец все преодолел и, дрожа, подошел и привалился к моим ногам. Я тут же завернула его в свой шарф, прижала и помчалась домой. Во втором часу ночи. Поставила его на пол. Крысеныш тут же образовал широкую лужу. Я стояла идеально тихо, боясь разбудить семью. Тут же вышел заспанный муж Борис Дмитриевич и стал меня ругать. Я ответила одним словом: «Выкинь!». Он плюнул и ушел спать. В дальнейшем наша Муся его обожала. Коленопреклонялась перед ним. Считала его своим, данным ей судьбой, супругом. Родила ему вскоре четверых детей. Эти красавчики бегали по папе, когда он смотрел телевизор».

На сайте Book24 — интервью Надежды Черных с Людмилой Петрушевской. https://book24.ru/bookoteka/5285032/

​​10 лет назад в США умер выдающийся русский поэт, литературовед, мемуарист, биограф Бродского Лев Лосев. Его книга воспоминаний «Меандр» входит в наш список «Частная память». Здесь мы хотим поместить несколько его стихотворений, которые любим.

СТИХИ О РОМАНЕ

I

Знаем эти толстовские штучки:
с бородою, окованной льдом,
из недельной московской отлучки
воротиться в нетопленый дом.
«Затопите камин в кабинете.
Вороному задайте пшена.
Принесите мне рюмку вина.
Разбудите меня на рассвете».
Погляжу на морозный туман
и засяду за длинный роман.

Будет холодно в этом романе,
будут главы кончаться «как вдруг»:
будет кто-то сидеть на диване
и посасывать длинный чубук,
будут ели стоять, угловаты,
как стоят мужики на дворе,
и, как мост, небольшое тире
свяжет две недалекие даты
в эпилоге (когда старики
на кладбище придут у реки).

Достоевский еще молоденек,
только в нём что-то есть, что-то есть.
«Мало денег, — кричит, — мало денег.
Выиграть тысяч бы пять или шесть.
Мы заплатим долги, и в итоге
будет водка, цыгане, икра.
Ах, какая начнется игра!
После старец нам бухнется в ноги
и прочтёт в наших робких сердцах
слово СТРАХ, слово КРАХ, слово ПРАХ.

Грусть-тоска. Пой, Агаша. Пей, Саша.
Хорошо, что под сердцем сосёт...»
Только нас описанье пейзажа
от такого запоя спасёт.
«Красный шар догорал за лесами,
и крепчал, безусловно, мороз,
но овёс на окошке пророс...»
Ничего, мы и сами с усами.
Нас не схимник спасет, нелюдим,
лучше в зеркало мы поглядим.

II

Я неизменный Карл Иваныч.
Я ваших чад целую на ночь.
Их географии учу.
Порой одышлив и неряшлив,
я вас бужу, в ночи закашляв,
молясь и дуя на свечу.

Конечно, не большая птица,
но я имею, чем гордиться:
я не блудил, не лгал, не крал,
не убивал — помилуй Боже, —
я не убийца, нет, но всё же,
ах, что же ты краснеешь, Карл?

Был в нашем крае некто Шиллер,
он талер у меня зажилил.
Была дуэль. Тюрьма. Побег.
Забыв о Шиллере проклятом,
verfluchtes Fatum — стал солдатом —
сражений дым и гром побед.

Там пели, там «ура» вопили,
под липами там пиво пили,
там клали в пряники имбирь.
А здесь, как печень от цирроза,
разбухли бревна от мороза,
на окнах вечная Сибирь.

Гуляет ветер по подклетям.
На именины вашим детям
я клею домик (ни кола
ты не имеешь, старый комик,
и сам не прочь бы в этот домик).
Прошу, взгляните, Nicolas.

Мы внутрь картона вставим свечку
и осторожно чиркнем спичку,
и окон нежная слюда
засветится тепло и смутно,
уютно станет и гемютно,
и это важно, господа!

О, я привью германский гений
к стволам российских сих растений.
Фольга сияет наобум.
Как это славно и толково,
кажись, и младший понял, Лёва,
хоть увалень и тугодум.

***
«Понимаю — ярмо, голодуха,
тыщу лет демократии нет,
но худого российского духа
не терплю», — говорил мне поэт.
«Эти дождички, эти берёзы,
эти охи по части могил», —
и поэт с выраженьем угрозы
свои тонкие губы кривил.
И еще он сказал, распаляясь:
«Не люблю этих пьяных ночей,
покаянную искренность пьяниц,
достоевский надрыв стукачей,
эту водочку, эти грибочки,
этих девочек, эти грешки
и под утро заместо примочки
водянистые Блока стишки;
наших бардов картонные копья
и актёрскую их хрипоту,
наших ямбов пустых плоскостопье
и хореев худых хромоту;
оскорбительны наши святыни,
все рассчитаны на дурака,
и живительной чистой латыни
мимо нас протекала река.
Вот уж правда — страна негодяев:
и клозета приличного нет», —
сумасшедший, почти как Чаадаев,
так внезапно закончил поэт.
Но гибчайшею русскою речью
что-то главное он огибал
и глядел словно прямо в заречье,
где архангел с трубой погибал.

***
Включил TB — взрывают домик.
Раскрылся сразу он, как томик,
и пламя бедную тетрадь
пошло терзать.
Оно с проворностью куницы
вмиг обежало все страницы,
хватало пищу со стола
и раскаляло зеркала.
Какая даль в них отражалась?
Какое горе обнажалось?
Какую жизнь сожрала гарь —
роман? стихи? словарь? букварь?
Какой был алфавит в рассказе —
наш? узелки арабской вязи?
иврит? латинская печать?
Когда горит, не разобрать.

ДЖЕНТРИФИКАЦИЯ

              Светлане Ельницкой

Река валяет дурака
и бьет баклуши.
Электростанция разрушена. Река
грохочет вроде ткацкого станка,
чуть-чуть поглуше.

Огромная квартира. Виден
сквозь бывшее фабричное окно
осенний парк, реки бурливый сбитень,
а далее кирпично и красно
от сукновален и шерстобитен.

Здесь прежде шерсть прялась,
сукно валялось,
река впрягалась в дело, распрямясь,
прибавочная стоимость бралась
и прибавлялась.

Она накоплена. Пора иметь
дуб выскобленный, кирпич оттёртый,
стекло отмытое, надраенную медь,
и слушать музыку, и чувствовать аортой,
что скоро смерть.

Как только нас тоска последняя прошьёт,
век девятнадцатый вернётся
и реку вновь впряжёт,
закат окно фабричное прожжёт,
и на щеках рабочего народца

взойдёт заря туберкулёза,
и заскулит ошпаренный щенок,
и запоют станки многоголосо,
и заснует челнок,
и застучат колёса.

***
Нас умолял полковник наш, бурбон,
пропахший коньяком и сапогами,
не разлеплять любви бутон
нетерпеливыми руками.
А ты не слышал разве, блядь, —
не разлеплять.

Солдаты уходили в самовол
и возвращались, гадостью налившись,
в шатёр, где спал, как Соломон,
гранатометчик Лёва Лившиц.
В полста ноздрей сопели мы —
он пел псалмы.

«В ландшафте сна деревья завиты,
вытягивается водокачки шея,
две безымянных высоты,
в цветочках узкая траншея».
Полковник головой кивал:
бряцай, кимвал!

И он бряцал: «Уста-гранаты, мёд —
её слова. Но в них сокрыто жало...»:
И то, что он вcтавлял в гранатомёт,
летело вдаль, но цель не поражало.

***
Мне доктор что-то бормотал про почку
и прятал взгляд. Мне было жаль врача.
Я думал: жизнь прорвала оболочку
и потекла, легка и горяча.

Диплом на стенке. Врач. Его неловкость.
Косой рецепт строчащая рука.
A я дивился: о, какая лёгкость,
как оказалась эта весть легка!

Где демоны, что век за мной гонялись?
Я новым, лёгким воздухом дышу.
Сейчас пойду, и кровь сдам на анализ,
и эти строчки кровью подпишу.

​​Тема недели в инстаграме «Полки» — писатели, погибшие на войне. На фотографии внизу — Евгений Петров, соавтор романов «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок», с Михаилом Шолоховым на Западном фронте, 1941 год. Из воспоминаний Ильи Эренбурга: «Мы жили в гостинице «Москва», была первая военная зима. Однажды погас свет, остановились лифты. Как раз в ту ночь привезли из-под Малоярославца Евгения Петровича, контуженного воздушной волной. Он скрыл от попутчиков свое состояние, едва дополз по лестнице до десятого этажа и свалился. Я пришел к нему на второй день; он с трудом говорил. Вызвали врача. А только ему полегчало, как он сразу начал писать про бои за Малоярославец.
Летом 1942 года, в очень скверное время, мы сидели в той же гостинице, в номере К. А. Уманского. Пришел адмирал Исаков. Петров начал просить помочь ему пробраться в осажденный Севастополь. Иван Степанович его отговаривал. Петров настаивал. Несколько дней спустя он пробрался в Севастополь. Там он попал под отчаянную бомбежку. Он возвращался на эсминце «Ташкент», и немецкая бомба попала в судно, было много жертв. Петров добрался до Новороссийска. Там он ехал в машине; произошла авария, и снова Евгений Петрович остался невредимым. Он начал писать очерк о Севастополе, торопился в Москву. Самолет летел низко, как летали тогда в прифронтовой полосе, и ударился о верхушку холма. Смерть долго гонялась за Петровым, наконец его настигла»

На «Полке» — новая статья! Валерий Шубинский рассказывает о «Чайке» Антона Чехова — одной из самых революционных пьес в истории театра. Почему драма, в которой всё самое главное происходит за сценой, сначала провалилась, а потом приобрела бешеную популярность? Как Чехов пародирует символистов? При чём тут, собственно, чайка? Ответы по ссылке: https://polka.academy/articles/570

Вера Комиссаржевская в роли Нины Заречной. 1896 год

100 лет назад родился Борис Слуцкий — поэт сурового голоса, который выбирал максимально неудобную позицию в рамках дозволенного и оставлял ещё больше за этими рамками, человек, совершавший ошибки и каявшийся за них, автор уж точно десятка стихотворений, которым не грозит переход из русской поэзии в её историю. Мы публикуем несколько любимых нами стихотворений Бориса Слуцкого

БЛУДНЫЙ СЫН

Истощенный нуждой,
Истомленный трудом,
Блудный сын возвращается в отческий дом.
И стучится в окно осторожно:
— Можно?
— Сын мой! Единственный! Можно!
Можно все. Лобызай, если хочешь, отца,
Обгрызай духовитые кости тельца.
Как приятно, что ты возвратился,
Ты б остался, сынок, и смирился. —
Сын губу утирает густой бородой,
Поедает тельца,
Запивает водой,
Аж на лбу блещет капелька пота
От такой непривычной работы.
Вот он съел, сколько смог.
Вот он в спальню прошел,
Спит на чистой постели.
Ему — хорошо!
И встает.
И свой посох находит,
И, ни с кем не прощаясь, уходит.

***
Начинается длинная, как мировая война,
Начинается гордая, как лебединая стая,
Начинается темная, словно кхмерские письмена,
Как письмо от родителей, ясная и простая
Деятельность.

В школе это не учат,
В книгах об этом не пишут,
Этим только мучат,
Этим только дышат:
Стихами.

Гул, возникший в двенадцать и даже в одиннадцать лет,
Не стихает, не смолкает, не умолкает.
Ты — актёр. На тебя взят бессрочный билет.
Публика целую жизнь не отпускает
Со сцены.

Ты — строитель. Ты выстроишь — люди живут
И клянут, обнаружив твои недоделки.
Ты — шарманщик. Из окон тебя позовут,
И крути и крутись, словно рыжая белка
В колесе.

Из профессии этой, как с должности председателя КГБ,
Много десятилетий не уходили живыми.
Ты — труба. И судьба исполняет своё на тебе.
На важнейших событьях ты ставишь фамилию, имя,
А потом тебя забывают.

ОБГОН

          Александру Межирову

Обгоняйте, и да будете обгоняемы!
Скидай доспех!
Добывай успех!
Поэзия не только езда в незнаемое,
но также снег,
засыпающий бег.

Вот победитель идет вперёд,
вот побеждённый,
тихий, поникший,
словно погибший,
медленно
в раздевалку бредёт.

Сыплется снег,
но бег продолжается.
Сыплется снег,
метель разражается.
Сыплется, сыплется
снег, снег, снег,
но продолжается
бег, бег, бег.

Снег засыпает белыми тоннами
всех — победителей с побеждёнными,
скорость
с дорожкой беговой
и чемпиона с — вперед! — головой!

КАК УБИВАЛИ МОЮ БАБКУ

Как убивали мою бабку?
Мою бабку убивали так:
Утром к зданию горбанка
Подошел танк.
Сто пятьдесят евреев города
Легкие
От годовалого голода,
Бледные от предсмертной тоски,
Пришли туда, неся узелки.
Юные немцы и полицаи
Бодро теснили старух, стариков
И повели, котелками бряцая,
За город повели, далеко.

А бабка, маленькая,
словно атом,
Семидесятилетняя бабка моя,
Крыла немцев, ругала матом,
Кричала немцам о том, где я.

Она кричала:
— Мой внук
на фронте,
Вы только посмейте,
Только троньте!
Слышите,
наша пальба слышна!
Бабка плакала и кричала,
И шла.
Опять начинала сначала
Кричать.
Из каждого окна
Шумели Ивановны и Андреевны,
Плакали Сидоровны и Петровны:
— Держись, Полина Матвеевна!
Кричи на них! Иди ровно!
Они шумели:
— Ой, що робыть
З отым нимцем, нашим ворогом!

Поэтому бабку решили убить,
Пока еще проходили городом.
Пуля взметнула волоса.
Выпала седенькая коса.
И бабка наземь упала.
Так она и пропала.

Знаменитая формула, высказанная Чеховым в нескольких вариациях (например, в письме к Александру Лазареву-Грузинскому: «Нельзя ставить на сцене заряженное ружье, если никто не имеет в виду выстрелить из него»), скорее характеризует общие принципы повествования, чем собственную поэтику писателя. Можно сказать, что у Чехова на сцене постоянно висит несколько ружей, из которых стреляет лишь одно. https://polka.academy/articles/570?block=3317