занятное
интервью вышло на этой неделе на «Полке» — и потому, что Михаил Эпштейн один из немногих интеллектуалов, кто воспринимает пандемию почти с энтузиазмом (зумификация как новая электрификация; карантин как шанс возродить домашнюю форму культуры, сделать ее действительно синкретичной; все-таки обычно авторы, к 70-летию которых готовят сборники, смотрят в окно с отвращением: куда, куда ты ушла — «эпоха от Дефо до Сорокина»), и потому, что он довольно точно указывает причину неконкурентоспособности современной российской словесности (она совсем не fit), и потому, что любовно описывая ироническую и романтическую стадии концептуализма, приводит читателя к несколько обескураживающему выводу.
можно долго и изобретательно разоблачать интеллектуальное убожество советской власти, но именно в конфликте, явно и глухо выраженном противоречии с ней родилось то, что обычно относят к бесспорным художественным достижениям XX века; с известной дерзостью можно сказать, что Ерофеев, Соколов и Пригов — такие же, в общем, произведения ненавистного строя, как и их публиковавшиеся миллионными тиражами современники. выходит, жестокий, неповоротливый, тоталитарный режим (впрочем, все сейчас наловчились размышлять о том, что в сплошной колючей проволоке были многочисленные прогалы, — со ссылкой на известный бестселлер «НЛО») породил мощного антагониста; вырастил в себе чужого и в итоге пал его жертвой. разумеется, появление этого двойника-пересмешника не входило в планы архитекторов советского г-верка, но, справедливости ради, стоит задаться вопросом о подлинном соотношении пародии (по всеобщему мнению, «первоклассной») и оригинала («безнадежно провинциального»), о нерасторжимой их, на самом деле, связи.
и, может быть, в какой-то момент придется признать, что либо оппонент был не таким уж убогим (а значит, заслуживает какого-то честного, без ехидной усмешки, исследования), либо антисоветские тексты не так уж блистательны (раз почти всегда требуют сопровождения-«неток» — чтобы было понятно, что, собственно, вышучивают), либо русская культура XX века вообще устроена как-то иначе, и бесполезно описывать ее в рамках привычный дихотомии «варваров» и «мастеров», писателей-опричников и сидевшей по котельням да сторожкам контры.