34. Великая октябрьская или русская революция?
Октябрьская революция вовсе не является революцией в сугубо национальных границах — тем, что ей приписывают пропагандисты, ставшие на сторону монополистов, разграбивших отрасли советской экономики и общественное благо ее трудящихся.
Это не какая не «Великая Русская революция», заимствующая свое величие в аналогиях истории Франции. Переворот Октября в ней служит оправданием всей бездарной организации царедворцев-заговорщиков, распрощавшихся с присягой, клятвами и честью ради возможностей ухватить побольше преференций, расширяющих собственный статус, властные полномочия, рты и карманы. Это перекладывание ответственности за свои сиюминутные амбиции, повлекшие к гибели некогда царской семьи Романовых, под видом качественных изменений революционных настроений в общей для всех революции: от отлучения и ссылки к расстрелу, возложенного на большевиков и всех, кто сегодня отказывается от слов покаяния, не веря ни в грех, ни в святость, ни в дьявола, не приклоняя колено перед православным фашизмом. Это намерение сокрыть за национальными одеждами революцию мирового значения, интернационального порядка, коренным образом меняющую условия для новой экономической и политической формации. Уличить в интернационализме большевиков и пролетариях всех стран злодеяние и шовинизм, обеляя свою шовинистическую риторику о необходимости участвовать до победного конца в преступной Первой мировой войне, чтобы делить территорию и грабить побежденного, наивно полагая, что грабили бы они, а не их после победы на странами Тройственного союза.
Все прежние политические перевороты, не считая безуспешный опыт Парижской коммуны, влекли лишь за собой смену одних эксплуататоров на других, сохраняя при этом эксплуатацию всех низших сословий и классов. Лишь изредка пропагандисты «Русской революции» приписывают Октябрю заслуги в изменении хода истории, но лишь для того, чтобы припомнить якобы закономерность в смене разочарованных революционных романтиков, ублюдками и негодяями: слишком мерзкими, в их интерпретациях, чтобы вносить подобных обратно в мавзолей, и слишком удобными, чтобы высмеивать строчки из Интернационала — придумав конфликт там, его не было и на его основании взращивать свое мифотворчество.
Плевать на ту Россию и то православие, где в столичных парках устанавливали таблички, воспрещающие вход собакам и солдатам. О какой единой и неделимой истории может идти речь, если вся она пронизана историей борьбы классов? Ценности старых порядков должны быть низвергнуты. Посреднические звенья частного предпринимателя, организующего порядок производства и операции по обязательному использованию денег как особого товара в товарообращении, должны быть в следствии упрощены, как утопично это бы не казалось. Но утопией здесь выступает как раз невозможность преодоления этих границ в ведении хозяйства в эпоху научно-технического прогресса. Только так история государств и войн станет по-настоящему понятием Всемирной истории и только так человечеству удастся обрести то, чему так не достает, а именно самого себя.