За бунташное веселье в вагоне-ресторане начальник поезда высадил на первой же необитаемой станции. Стоя на голой платформе, мы вдыхали состав отходящего дыма, оглядывались и машинально грели в руке сорванный стоп-кран. Там внизу деревня, не деревня, ржавый погост, оставленный временем еще в восьмидесятых, код межгорода девятизначный, номер местный всего один, отчего-то шестой, через поле в овраге, в непроходящей луже. Зато звонит постоянно, снимешь трубку – кто-то с той стороны мычит немым горлом, иногда шипит старая каторжная песня.
Еще дальше обитает группа небрезгливых скитниц, принимающих редкую пищу с мертвецами, а больше ничего теплокровного на двести верст вокруг. Раз в месяц является поп, молодой и злющий, собирает тяжелую дань, мешок мерзлой капусты, и, раскрутившись, забрасывает его далеко за лес и станцию, куда обитает сам. Его смутный силуэт потом долго маячит перед закрытыми ставнями и перед веками, как черный отпечаток лампы. Ходит слух, будто прислан он самим микрополитом расследовать, является ли это место прибежищем бога или дьявола.
Семьи еще большие, но уже наоборот: сорок сороков старух и семеро неблагополучных родителей на одного слепого мальчика. Объясняют, будто раньше каждый год приезжала комиссия из центра, подыскивая прекраснейшую из девушек и храбрейшего из юношей в город, но потом отчаялись. С тех пор иногда прилетает вертолет и приносит новых детей, чтобы местная жизнь искалечила их психически и физически. Вызреть и дать здоровый приплод они не успевают. Еще примерно раз в столетие, в самую жару из болотного бурелома поднимается добровольческая рота и всачивается во дворы, молча мечтая напиться. Кипяток им выносят без удивления: тут то и дело какая-нибудь мясорубка. Полностью она и не останавливается, просто порой тщательнее пережевывает пищу.
https://bit.ly/2IInGoT