Сибирь должна перестать быть периферией России
(Игорь Караулов специально для газеты
ВЗГЛЯД)
На протяжении веков место русской цивилизации в мире менялось в зависимости от соотношения силы и привлекательности тех цивилизаций, с которыми она соприкасалась на западе и на востоке.
Зарождение государственности у русских пришлось на время подъема Запада после Тёмных веков и по сути являлось частью этого подъема. В то время, в особенности до раскола единой Церкви, никаких сомнений в европейской принадлежности русских быть не могло. Однако в XIII веке к востоку от Руси появилась новая могучая сила. По масштабу территориальных захватов монголы превзошли все империи, когда-либо существовавшие на Западе.
И тогда Русь раскололась. Та часть, которая позже стала Московией, присоединилась к азиатскому миру, и Александр Невский сказал своё осознанное «нет» покровительству рыцарских орденов. Те же части Руси, которые впоследствии составили ядро Украины и Белоруссии, остались в составе Запада под польско-литовским патронатом.
Но время шло, пространство монгольского мира рассыпалось, его орды слабели, в то время как ренессансный Запад усиливался, жил всё более интересной жизнью и готовился к прыжку в Америку.
После того, как Иван III растоптал ханскую басму и отстоял (в буквальном смысле) независимость страны на Угре, Московское государство продолжало действовать в рамках того азиатского мира, частью которого оно было в предыдущие столетия, и то движение нации на восток, в результате которого через два века русская речь зазвучала на берегах Тихого океана, можно считать инерцией борьбы за монгольское наследство.
Однако уже в 1523 году псковский инок Филофей заложил такой исторический вираж, о котором прежние русские не могли помыслить. «Москва – третий Рим» – это была не только заявка на духовное первенство в христианском мире. Это был сигнал о том, что город, затерянный в лесах, откуда хоть три года скачи, до Траянова вала не доскачешь, готов побороться за наследие римских императоров.
Возможно, современникам Филофея этот «поворот на Запад» казался безумной фантазией. Но уже начиная с Ливонской войны перед русским обществом не стоял вопрос, быть или не быть с Западом. Вопрос был другой: как именно встраиваться в Запад, путем экспансии или, наоборот, втягивания?
За этими спорами российское общество чуть было не проспало явление, аналогов которому не наблюдалось с XIII века. Возвышение Азии выглядит на этот раз не столь эффектно, как нашествие орд Чингисхана, но отличается куда большей основательностью. Можно было не говорить о геополитических последствиях этого феномена в те годы, когда в отрыв ушла Япония, которая была лишена политической субъектности и воспринималась как азиатский филиал Запада. Однако субъектность Китая не вызывает сомнений. В Китае – деньги, в Китае – необъятный рынок, в Китае – материальные и социальные технологии.
Поэтому настаёт момент, когда споры западников и антизападников должны прекратиться сами собой, поскольку Россия уже не может определять себя в мире относительно Запада.
Речь не о том, чтобы нарочито отвернуться от Запада, обидеться на него и «уйти к другому». Речь не об эмоциях, а о реалиях, которыми Россия управлять не может, даже если бы очень захотела. Какими бы ни были отношения России с Европой, Африкой или Америкой, в обозримом будущем ей придется искать свое место именно в евроазиатском мире и определять себя прежде всего по отношению к Китаю и другим преуспевающим странам Азии.
Вот почему инициатива Сергея Шойгу о «повороте на Восток», о
новом освоении Сибири, вовсе не кажется произвольной утопией. В самом деле, если центр мировых дел перемещается на Восток, то Россия не может позволить, чтобы с этим новым центром граничила периферия страны. Таким образом, периферийное положение Сибири должно быть ликвидировано.