​​Подход стоиков к этике интересен тем, что он не вписывается ни в одну из жестких категорий. Стоическую доктрину можно рассматривать как комбинацию интуитивизма, эмпиризма и рационализма. Но стоики определенно не были скептиками, они придерживались теории «возрастного развития» этической осознанности. Ее суть состоит в том, что в начале жизни мы руководствуемся только инстинктами (а не разумом) и они заставляют нас заботиться о себе и о близких людях, обычно членах семьи. В этот период наше этическое поведение интуитивно, оно основано на нравственном инстинкте, заложенном в человеческую природу.
По мере вступления в сознательный возраст — примерно в возрасте 6–8 лет — мы учимся расширять нашу этическую осознанность: начинаем проводить четкие различия между мыслями и действиями, лучше понимаем мир и свое место в нем. С этого момента наши инстинкты подкрепляются (а иногда и корректируются) комбинацией самоанализа и опыта, то есть как рационалистическим, так и эмпиристическим процессом. Стоики считали, что чем взрослее мы становимся в психологическом и интеллектуальном плане, тем больше баланс должен смещаться от врожденных инстинктов в сторону применения эмпирически обоснованных рассуждений.

Возможно, лучше всего синтезировал это стоическое воззрение живший во II веке философ-стоик Гиерокл в своем сочинении «Элементы этики». До нас, к сожалению, дошли только фрагменты этого труда. Вот как Гиерокл выразил свою мысль:
«Мы как бы стоим в центре многих концентрических кругов. Первый и ближайший круг есть мы сами. Во втором, располагающемся чуть дальше от центра, но охватывающем и первый круг, находятся наши родители, братья, жена и дети. Далее следует круг, включающий посторонних людей, но относящихся к тому же племени, после него круг — включающий всех соотечественников. Наконец, крайний и наиболее широкий круг, охватывающий все остальные круги, включает всю человеческую расу. Совершенствующемуся человеку следует вести себя должным образом, стремясь в некотором роде распространить свой центр на окружающие его круги, и всегда стараться перенести себя из объемлющих кругов в отдельные круги, их составляющие.»
Будучи стоиком и, следовательно, философом-практиком, Гиерокл не только говорит нам, что мы должны заботиться о людях, находящихся в других кругах, но и советует, как лучше усвоить такое отношение. Например, он рекомендовал своим ученикам называть посторонних людей «братьями» и «сестрами», а если они старше — то «дядями» или «тетями». Так можно постоянно напоминать себе о необходимости относиться к другим людям как к своим родственникам, поскольку, если уж на то пошло, все мы, образно говоря, плывем в одной лодке. Сегодня во многих культурах можно увидеть похожие традиции — все потому, что многие пришли к такому же пониманию человеческой психологии, что и Гиерокл.

Стоики усовершенствовали эту идею этического развития и назвали ее труднопереводимым словом oikeiôsis, смысл которого можно интерпретировать как «присвоение» или «признание своими» забот других людей так, как если бы они были нашими собственными. Это привело стоиков (а также киников, чья философская школа непосредственно предшествовала Стое и оказала на нее большое влияние) к развитию еще одной концепции, которая прочно вошла в нашу сегодняшнюю жизнь, — концепции космополитизма. В дословном переводе это слово означает «быть гражданином мира». Сократ, который оказал, пожалуй, самое сильное влияние на все эллинистические философские школы, высказался на тему космополитизма так: «На вопрос "Откуда вы родом?" никогда не отвечайте "Я — афинянин» или «Я — коринфянин», но говорите: «Я — гражданин Вселенной».

​​Cимволы усиления или возрастания

Надличные переживания можно рассматривать как усиление жизни сознания, повышение ее напряженности или психологического «вольтажа» по сравнению с тем, которым живет средний человек.
Такое возрастание также имеет две стадии или ступени. На первой происходит усиление всех дремлющих, недостаточно развитых сил и функций человека. Вторая стадия допускает переход от личных сил к силам надличного уровня, так что на ней могут проявиться различные парапсихические способности. Такие способности в сочетании с высшими нравственными и духовными качествами приписывались многим «просветленным», «пробужденным» и «посвященным» от Моисея до Пифагора, от Будды до Христа, а также различным мистикам. Некоторые применяли их намеренно и сознательно; у других они проявлялись спонтанно, иногда даже против их воли. Можно сказать, что иногда эти способности являются следствием, своего рода побочным продуктом надличных переживаний.

​​#стоические_упражнения

Размышляйте о каждом прошедшем дне

«Сну не дай низойти на свои усталые очи, каждое за день свершенное дело пока не рассмотришь: "В чем преступил я? Что сделал? Какой мною долг не исполнен?" С этого ты начав, разбирай по порядку. И следом кайся в дурных деяньях своих, или радуйся — добрым»

Это последнее духовное упражнение не из «Энхиридиона», а из «Бесед» Эпиктета, но оно настолько важное и полезное, что его необходимо включить в этот список. Сенека также советует нам каждый вечер предаваться подобным размышлениям, но делать это до отхода ко сну, поскольку в постели мы обычно теряем ясность мышления. Найдите у себя дома тихое место и поразмышляйте о том, что произошло за день. Полезно так же записывать свои размышления в философский дневник, как это делал император-стоик Марк Аврелий.

Цель в том, чтобы сосредоточиться на самых значимых событиях дня, особенно на таких, которые имеют очевидный этический аспект. Вы поссорились с коллегой или повели себя некорректно с другом либо подругой? Или же, наоборот, проявили великодушие к кому-то или выручили друга? Кратко опишите в дневнике это событие и добавив объективный комментарий, как можно более непредвзято оцените свое поведение с этической точки зрения и порассуждайте, какой урок можно извлечь из этого опыта.
В заключение не могу сделать ничего лучшего, чем привести следующий отрывок из Сенеки, возможно, самого яркого и утонченного из писателей-стоиков:

…Ее [душу] нужно каждый день призывать к ответу. Так делал Секстий: завершив дневные труды и удалившись на ночь ко сну, он вопрошал свой дух: «От какого недуга ты сегодня излечился? Против какого порока устоял? В чем ты стал лучше?» Гнев станет вести себя гораздо скромнее и перестает нападать на нас, если будет знать, что каждый вечер ему придется предстать перед судьей. Что может быть прекраснее такого обыкновения подробно разбирать весь свой день? До чего сладок сон после подобного испытания себя, до чего спокоен, до чего глубок и свободен! Душа сама себя похвалила или предостерегла; свой собственный тайный цензор и соглядатай, она теперь знает свой нрав и свои привычки. Я стараюсь не упускать такой возможности и каждый день вызываю себя к себе на суд. Когда погаснет свет и перестанет развлекать взгляд, когда умолкнет жена, уже знающая про этот мой обычай, я придирчиво разбираю весь свой день, взвешивая каждое слово и поступок: ничего я от себя не утаиваю, ничего не обхожу. В самом деле, что мне бояться своих ошибок, если я могу сказать себе: «Смотри, впредь не делай этого; сейчас я тебя прощаю»… Добрый человек радуется предостережению: а иной, чем он хуже, тем сильнее злится на пытающихся его исправить.

​​Зачем ты опасаешься беды, что может произойти с тобою, а может и не произойти? Я имею в виду пожар, обвал дома и прочее, что на нас обрушивается, но не подстерегает нас. Лучше смотри и старайся избежать того, что следит за нами и хочет поймать. Потерпеть крушение, упасть с повозки — все это случаи тяжкие, но редкие; а вот человек человеку грозит ежедневно. Против этой опасности снаряжайся, ее выслеживай внимательным взглядом: нет беды чаще, нет упорней, нет вкрадчивей. Буря, прежде чем разразиться, грозит нам, здания, прежде чем рухнуть, дают трещину, дым предупреждает о пожаре, — гибель от руки человека внезапна и чем ближе подступает, тем усерднее прячется. Ты заблуждаешься, если веришь лицам встречных: обличье у них человеческое, душа звериная; или нет, со зверьми только первое столкновение опасно, а кого они минуют, тех не ищут больше, потому что только необходимость толкает их чинить вред. Зверей заставляет нападать или голод, или страх, а человеку погубить человека приятно. 

Думай, однако, о грозящей от человека опасности так, чтобы не забывать и о долге человека. На одного гляди, чтоб он тебе не повредил, на другого — чтобы ему не повредить. Радуйся чужим удачам, огорчайся неудачам, помни, что ты должен дать другим и чего остерегаться. Чего ты достигнешь, живя так? Повредить тебе смогут все равно, а вот обмануть не смогут. Укройся, насколько сможешь, в философии: она тебя спрячет в объятиях, в ее святилище ты будешь или в полной, или в большей безопасности. Сталкиваются только те, кто гуляет по одной дороге. Однако и самой философией нельзя похваляться: для многих, кто хвастался ею и кичился, она стала причиной опасности. Пусть она избавит от пороков тебя, а не обличает чужие пороки; пусть не чурается общепринятых обычаев; пусть постарается не внушать мненья, будто она осуждает то, от чего воздерживается. Можно быть мудрым, и не выставляясь напоказ, не вызывая неприязни.

Сенека 📖 Нравственные письма к Луцилию

​​Какая потеря самая важная для человека?

Когда ты бранишь человека и враждуешь с ним, то ты похож на кузнеца, который разучился своему ремеслу. Тогда ты забываешь, что люди — твои братья, и ты делаешься их врагом, вместо того чтобы быть их другом. Этим ты сам себе вредишь, потому что, когда ты перестал быть добрым и общительным существом, каким тебя Бог создал, и вместо того стал диким зверем, который подкрадывается, раздирает и губит свою жертву, — тогда ты потерял самую дорогую свою собственность. Ты чувствуешь потерю кошелька с деньгами; почему же ты не чувствуешь своего убытка, когда ты потерял свою честность, доброту и умеренность? 
В чем состоит потеря того человека, который соблазняет жену ближнего своего? В том, что он потерял свое воздержание, свою власть над собою, свою честность. Он убил в себе товарища и благожелателя людей. 
Точно так же человек терпит большой убыток и тогда, когда он гневается на людей или боится чего-нибудь. 

Душа наша похожа на сосуд с водой, а мысли, которые нам приходят, похожи на свет, падающий на эту воду. Когда вода в сосуде колышется, то кажется, будто колышется и свет, падающий на эту воду, хотя это и не так на самом деле. Так же точно когда душа наша волнуется, то кажется, будто и сами наши мысли расшатываются и путаются. Но в самом деле волнуется только душа: успокоится она — и мысли наши сейчас же опять придут в порядок. 
Нам нужно беречь то, что наше; не желать того, что не наше; пользоваться тем, что нам дают, не плакать о том, чего нам не дают; охотно и без противления отдавать то, что у нас отнимают, и благодарить Бога за то, что мы пользовались им некоторое время.

Эпиктет 📖 В чем наше благо

​​Cимволы трансмутации — превращение, преобразование.

С помощью определенных средств тело и душа человека могут быть преобразованы в нечто более совершенное. При этом происходит органичное и гармоничное объединение всех сторон человеческого существа — «биопсихосинтез», — осуществляется «психодуховная алхимия». Когда речь заходит об алхимии, на ум обычно приходят попытки трансмутации неблагородных металлов, превращения их в золото. Между тем за химической терминологией средневековых алхимических трактатов нередко скрывались рецепты трансмутации человеческих качеств, психодуховная алхимия. Некоторые современные авторы признают это; в частности, изучению алхимической символики посвятил много времени в последние годы жизни Карл Юнг. В своей книге «Психология и религия» он подробно обсуждает этот вопрос и рассказывает, как обнаружил алхимическую символику в снах своих пациентов, а также в рисунках психически больных и здоровых людей.
Превращение и преобразование человека осуществляется двумя путями, идет в двух противоположных направлениях, причем пути эти не отрицают, но дополняют друг друга. Первый путь состоит в трансмутации посредством сублимации, «возгонки»; во втором случае преображение осуществляется посредством «осаждения», нисхождения сверхсознательных энергий в личность, включая физическое тело. Сочетание этих двух путей ведет к полному биопсихосинтезу.

Философия как способ жить

Философия вовсе не теория, разделенная на части, но единый акт, заключающий в себе переживание логики, физики и этики. То есть мы больше не занимаемся теорией логики, иными словами — хорошим говорением и хорошим думанием, но мы думаем и говорим хорошо, мы больше не занимаемся теорией физического мира, но созерцаем космос, мы больше не занимаемся теорией нравственного действия, но действуем прямо и праведно. Это работа человека над самим собой, которая начинается еще с первых греческих философов и, достигая своего апогея в диалоге сократиков и платоников, трудах Эпикура, Сенеки, Эпиктета, Марка Аврелия, трактатах Плотина, продолжается позднейшими философами, такими как Монтень, Декарт, Кант, Мишле, Бергсон, Фридман и Фуко. И разве сущность философии не в этом вечном сомнении в нашем отношении к самим себе, к другим и к миру?

Почему все изменяется?

«Возникновение и уничтожение сколько угодно могут происходить на основе одного или нескольких начал, но почему они происходят и что – их причина? Ведь не само подлежащее производит перемену в себе, например, ни дерево, ни медь не есть причина того, почему изменяется каждое из них, и не производит дерево – кровать, а медь – статую, но нечто иное есть причина изменения» [Аристототель. Метафизика, I]

#Пифагор #математика #число

http://telegra.ph/Filosofiya-i-matematika-05-25

​​Отчего люди тревожатся и беспокоятся?

Когда я вижу человека, который мучит себя какими-нибудь опасениями и беспокойствами, я спрашиваю себя: 
— Что нужно этому несчастному человеку? Наверно, он хочет чего-нибудь такого, что не находится в его власти и чем он не может сам распорядиться; потому что когда то, чего я хочу, находится в моей власти, то я не могу беспокоиться об этом, а прямо делаю то, чего желаю. 
Посмотрите, например, на человека, поющего или играющего на гуслях: пока он поет или играет сам для себя, без всяких слушателей, он не беспокоится и не волнуется никакими опасениями или сомнениями. Но посмотрите на него тогда, когда он играет перед большой толпой народа: как он мучит себя, как он бледнеет и краснеет, как сильно бьется у него сердце! А почему? Потому что он хочет не только хорошо сыграть или спеть, но чтобы и люди похвалили его; а это, очевидно, зависит не от него, но от слушателей его. И вот он беспокоится о том, чем не может распорядиться сам, и мучит себя совершенно понапрасну. Он беспокоится не о том, что он плохо споет или сыграет, — нет, он хорошо знает свое дело; он беспокоится не о деле своем, но о похвале людской, то есть о том, что не в его власти. 
Он мучит себя потому, что дорожит тем, что вовсе не дорого; он не знает еще дешевизны и гнилости похвал людских. Он знает хорошо свои гусли и умеет петь на разные голоса, но он не знает и никогда не думал о том, как ничтожна людская похвала и как мало она заслуживает внимания. 

Такого человека я называю чужеземцем среди людей. 
«‎Почему же так?»‎ — спросите вы. 
— А потому, что чужеземец не знает порядков того народа, среди которого он поселился, и без руководителя может наделать себе бед, когда будет добиваться того, что не дозволяется в этой стране. Так и этот человек: он чужеземец среди людей, потому что не знает законов, данных людям Богом, — не знает, что во власти человека и что не в его власти. Ему хочется получить то, что не дано ему, и избегнуть того, от чего нельзя отказаться. Если бы он хотел только того, что ему предоставлено, то он ничем бы не смущался и не тревожился. 
В самом деле, если бы он знал, в чем истинное зло, то он не боялся бы ни того, что не есть зло, ни того, что есть настоящее зло, так как он знал бы, что настоящее зло не приходит извне, но находится внутри человека и что, следовательно, человек всегда может от него освободиться. 
Когда человек желает того, что ему не дано, и отвращается от того, чего он избежать не может, то у него желания не в порядке: он болен расстройством желаний точно так же, как люди бывают больны расстройством желудка или печени. 
Таким расстройством желаний болен всякий человек, который тревожится о будущем или мучит себя разными беспокойствами и страхами о том, что от него не зависит.

Эпиктет 📖 В чем наше благо?

Бог или атомы?

Неопределенность стоиков в отношении трактовки Логоса сделала их лагерь открытым для всех: атеистов, агностиков, пантеистов и панентеистов, теистов и так далее, но при условии, что никто из этих гостей не навязывает свои метафизические взгляды другим.

​​Тест на определение психотипа по Винни-Пуху.

Профессора д-р Сара Е. Ши (д-р мед. наук) и д-р Кевин Гордон (д-р мед. наук) и их коллеги подробно изучали персонажей с Винни-Пуха и пришли к выводу, что каждому из персонажей можно поставить определенный психиатрический диагноз.

​​Символы освобождения — родственны символам развития.

Они означают уничтожение препятствий, освобождение от иллюзий и комплексов, от отождествления с различными «ролями», которые мы играем в жизни, с «масками», которые мы одеваем, с нашими «идолами» и т.д. Освобождение означает также высвобождение и активацию наших скрытых возможностей.
Символика освобождения пронизывает все великие мировые религии. В Индии Будда говорил: «Подобно тому, как вода морская проникнута солью, учение мое проникнуто освобождением». В христианстве апостол Павел утверждает «свободу сынов Божиих».
Франклин Рузвельт провозгласил «четыре великие свободы»: свободу выражать свое мнение, религиозную свободу, свободу от нищеты и свободу от страха. Из этих четырех основополагающей является свобода от страха, ибо поистине свободен лишь тот, кто свободен от страха.

Здесь, однако, мы сталкиваемся с парадоксом. Наряду со своим спонтанным стремлением к свободе человек в то же время боится ее. Это объясняется тем, что свобода неразрывно связана с ответственностью, самоконтролем, мужеством и другими качествами. Справедливо говорится, что «цена свободы — постоянная бдительность». За свободу нужно бороться и отстаивать ее каждый день, можно даже сказать, каждый момент. Интуитивно чувствуя это, человек боится «бремени свободы» и пытается его избежать. Этот страх является одним из мотивов нежелания становиться взрослым, равно как и стремления регрессировать к младенческому состоянию. Этот страх присущ каждому из нас, и, обратившись к собственным глубинам, мы обнаружим там множество инфантильных и регрессивных тенденций. Примером такой тенденции могут служить и ностальгические воспоминания о «старых добрых временах», — воспоминания, которым предавались люди всех эпох. Однако тенденция эта бесперспективна и опасна. Она бесперспективна, ибо любая попытка остановить неудержимое течение потока нашей и окружающей нас жизни обречена на провал; и она опасна, ибо чревата серьезными невротическими расстройствами.

​​Не суди других и не будь самоуверен

По тем мыслям, которые человек высказывает, нельзя судить о том, как он поступил бы с нами на деле. Также и наоборот: по делам человека очень трудно судить о том, ради чего он так поступает, какие у него в голове мысли, а в душе побуждения? 
Если я вижу, что человек без устали хлопочет, читает, пишет, или работает с утра до ночи, или даже просиживает за своей работою целые ночи напролет, то я еще не скажу, что человек этот любит трудиться или трудится ради пользы людей, если я не знаю, зачем он все это делает. Ведь никто не скажет про человека который по целым ночам кутит с распутными женщинами, что он полезен или что он любит трудиться. И не только скверные, но как будто и прекрасные дела часто делаются ради скверных целей, например из-за денег или ради славы; и нельзя сказать про человека, поступающего так, что он трудолюбив и полезен, как бы неутомимо он ни работал и какие бы громкие дела ни совершал. Я скажу про человека, что он любит труд и полезен людям только тогда, когда узнаю, что он трудится для души своей — для Бога и людей. 
Но чужая душа — потемки, как же я узнаю внутренние побуждения человека, известные только ему самому? 

И выходит, что человек не может судить человека, то есть осуждать или оправдывать его, ни хвалить, ни порицать. 
Разве можно сказать, что человек плотник или музыкант, если видишь у него в руках топор или гусли? Точно так же нельзя назвать человека мудрым, если он говорит мудрые речи. 
Мудрым можно назвать человека только тогда, когда он не только разумно рассуждает, но и на деле старается поступать согласно тому, что он говорит. Мы хорошо умеем распознать ремесленника, но часто путаемся в том, кто мудрый человек, так как склонны судить об этом по его речам или по наружному виду. 
Не называй мудрым такого человека, который говорит, что он мудр, точно так же как ты не назовешь кузнецом всякого, кто купит себе наковальню. 
Если желаешь стать праведником, то сначала убедись в том, что ты скверен. 
Истинно мудрый человек всегда скромен и никогда не старается прослыть мудрецом. Часто люди, поняв кое-что из слов мудрого человека, воображают и себя мудрецами. Они делают с мудростью то же самое, что делает сластолюбец с вкусным кушанием: поняв какую-нибудь истину, они сейчас же хотят получить удовольствие и похвалу и для этого начинают с жаром рассуждать и спорить со всякими встречными, даже с теми, которые не хотят и слушать их. Но ты, если хочешь быть участником в истинной мудрости, будь мудрецом про себя. 
Так и рожь вырастает. Зерно запахано под землю на время. Там оно укореняется для того, чтобы потом хорошо взойти и дать богатый плод. Если стебелек выйдет из земли раньше времени, то колос не вызреет и не даст плода. 
Дай же и ты корням мудрости укрепиться в тебе. В свое время вырастут и плоды ее; мудрый человек не может их не дать, и по плодам его узнается и мудрость его.

Эпиктет 📖 В чем наше благо

​​Фридрих Ницше писал: «Человек есть нечто, что следует преодолеть». Это означает, что человек есть не цель, но средство; не последняя реальность, но путь к ней, процесс. В другом месте Ницше говорит: «Человек есть стрела тоски, брошенная на тот берег». Эта философская метафора очень важна для понимания сущности антропологии. Выражение «тот берег» указывает на божество, «стрела тоски» — импульс к реализации божественного начала. Стрела брошена, но долетит ли она до цели или нет — нельзя сказать заранее наверняка. Поэтому человек как процесс, как неопределённость, как напряжение между двумя крайними уровнями, есть существо, принципиально подлежащее риску. Риск человека, в отличие от риска, которомоу подвергаются другие виды, в частности, животные, растения и т.д., совершенно особый: никакому другому природному существу не грозит опасность потерять своё видовое качество, никто не может изменить волевым образом свою принципиальную идентичность. Даже неудачливый волк или кот остаются волком или котом. но человек — по крайней мере, а антропологической картине, описанной Ницше — подвержен риску перестать быть человеком. Человек — единственное существо, пребывающее в абсолютном риске, и риск составляет сущность человека, поскольку человек в такой антропологической картине не есть нечто постоянное; это — переменная величина. В другом месте Ницше говорит, что «человек есть путь к сверхчеловеку». В термин «сверхчеловек» он вкладывает тот же смысл, что древние вкладывали в понятие «божество», «герой» и т.д. Речь идёт о «сверх я».

Александр Дугин 📖 Философия политики 

​​Мы находимся в пространстве, в котором информации все больше и больше, а смысла все меньше и меньше.
— Жан Бодрийяр

Три гипотезы:

Информация производит смысл (негэнтропийный фактор), но ей не удается возместить грубую потерю значения во всех областях. Напрасно снова вводить сообщения и содержания, посредством медиа, потеря, поглощение смысла происходит быстрее, чем его введение. В этом случае, необходимо обратиться к продуктивности базы для того, чтобы заменить умирающие медиа. В этом вся идеология свободы слова, медиа, размноженных на бесчисленные индивидуальные клетки передачи, даже «анти-медиа» (радио-пираты и т. д.).

Или информация не имеет ничего общего со значением. Это другое дело, операциональная модель иного порядка, чуждого смыслу и циркуляции смысла как такового. Это гипотеза Шеннона: гипотеза сферы чисто инструментальной информации, технического медиума, не имплицирующего никакую смысловую финальность, и которая, следовательно, также не должна быть имплицирована в ценностном суждении. Что-то вроде кода, каковым может являться код генетический: он есть то, чем является, оно так работает, а смысл это нечто другое, то, что в каком-то роде следует после, как у Моно в «Случае и Необходимости». В этом случае, просто не было бы отношения значения между инфляцией и информации и дефляцией смысла.

Или, наоборот, существует строгая и необходимая корреляция между обоими, в той степени, в которой информация напрямую деструктивна, или нейтрализует смысл и значение. Потеря смысла напрямую связана с разлагающим, устрашающим действием информации, медиа и масс-медиа.
Это самая интересная гипотеза, но она идет вразрез с любым принятым значением. Повсюду социализация измеряется степенью предания огласке в медиатических сообщениях. Десоциализирован, или виртуально асоциален тот, кто недостаточно экспонирован в медиа. Повсюду информация нацелена на производство ускоренной циркуляции смысла, прибавочной стоимости смысла, тождественной экономической стоимости, происходящей из ускоренного оборота капитала. Информация дана в качестве создающей коммуникацию, и даже, в случае огромного расходования, согласно всеобщему консенсусу желательно, тем не менеe, чтобы в итоге наличествовал остаток смысла, который перераспределялся бы во всех уголках социального — так же, как и согласно консенсусу необходимо, чтобы материальное производство, несмотря на его дисфункционирование и нерациональность, все-таки выходило на прибыль с точки зрения богатства и конечной социальной цели. Мы все союзники этого мифа. Это альфа и омега нашей современности, без которых правдоподобие нашей социальной организации было бы разрушено. Однако факт состоит в том, что оно рушится, в силу данной причины. Поскольку там, где как нам кажется, информация производит смысл, все происходит наоборот.

​​Территория больше ни предшествует карте, ни живет дольше нее. Отныне карта предшествует территории — прецессия симулякров, — именно она порождает территорию, и если вернуться к нашему фантастическому рассказу, то теперь клочья территории медленно тлели бы на пространстве карты. То здесь, то там остатки реального, а не карты, продолжали бы существовать в пустынях, которые перестали принадлежать Империи, а стали нашей пустыней. Пустыней самой реальности. На самом деле даже в перевернутом виде рассказ Борхеса не пригоден для использования. Остается, наверное, лишь аллегория об Империи. Ведь современные симуляторы прибегают к такому же империализму, когда стараются совместить реальное — все реальное — со своими моделями симуляции. Однако речь уже не о карте и не о территории. Исчезло самое главное: суверенное различие между одним и другим, что предоставляло очарование абстракции. Ведь именно различие создает поэзию карты и обворожительность территории, магию концепта и обаяние реального. Эта мнимость репрезентации, которая достигает наивысшей точки и вместе с тем падает в пропасть в безумном проекте картографов достичь идеальной ровнообъемности карты и территории, исчезает в симуляции — действие которой ядерное и генетическое, а отнюдь не зеркальное и дискурсивное. Исчезает целая метафизика. Нет больше ни сущности и явления, ни реального и его концепта. Нет больше воображаемой ровнообъемности: измерением симуляции становится генетическая миниатюризация. Реальное производится, начиная с миниатюрнейших клеточек, матриц и запоминающих устройств, с моделей управления — и может быть воспроизведено несметное количество раз. Оно не обязано более быть рациональным, поскольку оно больше не соизмеряется с некоей, идеальной или негативной, инстанцией. Оно только операционально. Фактически, это уже больше и не реальное, поскольку его больше не обволакивает никакое воображаемое. Это гиперреальное, синтетический продукт, излучаемый комбинаторными моделями в безвоздушное гиперпространство. В этом переходе в пространство, искривленность которого не совпадает ни с искривленностью реального, ни с искривленностью истины, эра симуляции приоткрывается через ликвидацию всех референций — хуже того: через искусственное воскрешение их в системах знаков, материале еще более гибком, чем смысл, поскольку симулякр предлагает себя всяческим системам эквивалентности, всяческим бинарным оппозициям, всяческой комбинаторной алгебре. Речь идет уже ни об имитации, ни о дублировании, ни даже о пародии. Речь идет о субституции, замене реального знаками реального, то есть об операции по предупреждению любого реального процесса с помощью его оперативной копии, метастабильного механизма образов, запрограммированного и безупречного, который предоставляет все знаки реального и предупреждает все его неожиданные повороты. Больше никогда реальное не будет иметь возможности проявить себя — в этом состоит жизненная функция модели в системе смерти или, вернее, в системе заблаговременного воскрешения, которое больше не оставляет никакого шанса даже событию смерти. Отныне гиперреальное находится под прикрытием воображаемого и всего того, что отличает реальное от воображаемого, оставляя место лишь орбитальной циркуляции моделей и симулированному порождению различий.

Жан Бодрийяр 📖 Симулякры и симуляция

ÜberMarginal | Зачем нужны боль и страдания

Научиться жить

Для всех философских школ главная причина страдания, беспорядка, бессознательности для человека — это страсти: беспорядочные желания, необоснованные страхи, которые мешают ему жить по-настоящему.
Каждая школа имеет свой собственный терапевтический метод, но все связывают это врачевание с глубоким преобразованием способа видения и бытия индивида.