Поделюсь своими соображениями, т.к. в последнее время часто думаю о положении искусства или эстетического в XX в.
Привычный взгляд на историю и западноевропейскую традицию несет в себе "логичную" и недвусмысленную линейность. Однако на карте смыслов и идей XX век можно представить дельтой реки, что долго тянулась, местами теряя в глубине, но неумолимо расширяясь. В этой точке собрались переоценка ценностей, амбиции по разрушению старых смысловых структур, глобальные исторические перемены в материальном мире и на территории идей, новые размежевания, ведущие к новым смешениям.
Текст репоста из Тела без органов фокусируется на проблемах, связанных со смыслом. Речь идет не просто об отсутствии и наличии, но о разрушении возможности считывать смысл или понимать его, с одной стороны, и с другой - о переизбытке этих истолковательных перспектив. Недавно у нас был пост с эссе Ролана Барта "Смерть автора"
https://vk.com/wall-98154015_92140, на чью долю выпали комментарии, указывавшие на бессмыслицу. Манифестация радикального разнообразия стратегий чтения и понимания, артикуляция роль читателя в ее возвышенности над автором - важные предпосылки массовой культуры, постоянно временной, трендовой, многоликой, парадоксальной. Более того, сами возражения, лишенные аргументации и просто цепляющиеся за наименее взыскательное, на первый взгляд, отношение к этой проблеме - ориентация на традицию - являются продуктами этой массовой культуры, ее типажом. В сущности, приоритет автора над читателем и текстов куда больше обязывает, нежели позволяет, т.к. создает порог вхождения.
Здесь можно вспомнить проект, схожий с размышлениями Ролана Барта, или скорее демонстрирующий еще один вариант устройства отношения автор-текст-читатель.
В XIXв. французский поэт Стефан Малларме долго размышлял о поэзии и тексте, оставив заметки, предназначенные для объемного произведения "Книга". В ней он касался темы исчезновения автора, анонимности и безликости фигуры творца, что являются закономерными достижениями на пути к объективности поэзии, идеальному состоянию, порывающему с эмпирической конкретностью. Такой текст возвышается над автором, превосходя его, и над читателем, оказываясь герметичным, сближаясь с сакральным и недоступным в акте рационального познания. Собирательный образ этих интеллектуальных этюдов представлен в работе "Бросок игральных костей", живой носитель текста, стирающий границы между речь и живописью, ведь и слово пытается быть "представленным", рисуясь у нас в уме. Можно вспомнить о прочей графической поэзии, о "Киберготике" Ника Ланда, но ключевой посыл останется неизменным: в культуре начинается великая игра, расширяющая выразительные способности и втягивающая в себя всех людей, имеющий дело со смыслом и значением.