Десять постов назад я постил фотографию машины перед супермаркетом, которая припарковалась на трамвайных путях. Теперь на этом месте возвели целый редут из бетонных блоков. Выглядит ужасно, но проблему решили.

Между двумя империями.

Летний Вашингтон по-советски провинциален. Вид с нашей крыши, в десяти минутах от Капитолия, — это пышные деревья и “теснящиеся маленькие дома, как потраченные сахаром зубы”. В мае сюда приходит южная тоска, о которой читает Макулатура в Туапсе.

Весь карантин на соседних улицах перекладывают плитку, поэтому сложно делить оставшиеся клочки с бегунами и собаководами. Бежать и гулять собаку — это основные виды деятельности белого “профессионала” за пределами дома. По-европейски прогуливаться без цели не принято, как и сесть с бутылкой вина на холодных ступеньках или лавочке — если бы их кто-то ставил. В США есть специальное понятие и законы, по которым людей можно арестовывать за стояние на углу дома без цели — loitering. Сейчас их смягчили, но раньше в южных штатах всегда можно было задержать праздного афроамериканца, чтобы не мозолил глаза “приличному” гражданину, когда тот возвращается с работы.

С карантином наша улица стала веселей. Около дома госпиталь поставил точку для тестов на коронавирус, а через сотню метров христианская кофейня Ebenezer бесплатно раздает обеды. Я с всегда с интересом подглядываю, что же там в контейнерах, и даже один раз хотел взять один — в тот день я был с немытой головой и тускло одет, что почти не было стыдно. Но духу не хватило — я всего лишь соблел социальную дистанцию и заказал ненужное кофе за $5. У бездомных, которые десятками рассаживаются на соседних тротуарах, я подглядел сэндвичи с тунцом и пакетики с джемом и медом.

То ли воровать в супермаркетах стали больше, то ли я стал ходить туда чаще, потому что больше некуда — два раза за последний месяц при мне ловили шоплифтеров. В первый раз без драмы — полицейский выложил из рюкзака пять кг мяса и сфотографировал парня, который хихикал и укатил на велосипеде ни с чем. Второй раз — мужик убежал и за ним полетело полдюжины Ford Police Interceptor и Dodge Charger с сиренами. Увидел его уже в наручниках в толпе полицейских.

Деньги у многих закончились. Такси и доставка умерли в начале марта, а платить пособие работникам гиг индустрии начали только в середине мая. Весь разросшийся класс прекариата так еще и не получил обещанных платежей задним числом — сидят на быстрых займах.

Зима 1967 года в Чикаго.

Дневной сон на перилах пивного ларька, куда меня не взяли продавцом этой зимой.

Я привык, что места смерти и памяти стали аттракционами. Мемориал жертвам Холокоста в Берлине — место для игры в прятки; опыт Освенцима продается в каждом турбюро Кракова; Amazon генерирует рождественские украшения с воротами Arbeit Macht Frei. Все это — издержки позднего капитализма, которые периодически будоражат твиттер.

Но насилие хорошо продаются не только одноразовым путешественникам. На рынке недвижимости ДС к успеху пришел проект реновации исправительной колонии, где офицеры пытали суфражисток, а заключенные резали друг друга за еду.

Все 107 домов проданы, почти все апартаменты сданы. ЖК “Свобода” со сторожевой башней на лого встречает столичный средний класс, который готов платить $1,700 в месяц за шаговый доступ к трассе I-95 — полчаса езды до центра Вашингтона и четыре до Нью-Йорка.

Бывшую исправительную колонию “Лортон” открыли в 1910 году. Сюда заключали вашингтонцев за небольшие преступления вроде краж. Колония прославилась на страну два раза.

Летом 1917 года сюда стали свозить протестующих суфражисток, так как мест в центральных тюрьмах не хватало. Голодовки пресекались трубками в горло, по которым в желудок текли сырые яйца и молоко. Месяцы конфронтации с администрацией в итоге привела к “Ночи террора”, когда 40 охранников получили приказ разобраться с непослушными женщинами — все закончилось массовым избиением.

О “Лортоне” снова вспомнили в 90-х, когда сюда свезли верхушку столичных банд и наркоторговцев. Тогда насилие в ДС вышло из под контроля, и столица США по праву называлась “столицей убийств”. Сокамернику могли запросто перерезать горло за плохое обращение с местной кошкой, поэтому заключенные предпочитали ходить в шарфах. Засечки от заточки ножей все еще видны недалеко от будущего шоппинг-центра, где-то между “Улицей въездных ворот” и “Путем исправления”.

Местное, прошлое, крайнее, другое — это то, что хочет потреблять средний класс в эпоху новых медиа, блогов и бесконечного поиска аутентичности. Все скучают по городу-производству с этнически поделенным сферами и презирают город-потребление с Whole Foods, Walmart и бруклин-стайл кофешопами.

Становится так невыносимо, что люди готовы платить за камеру в исправительной колонии.

Заключенные называли колонию "колледж", потому что построил ее местный архитектор Сноуден Ашфорд. Он специализировался на столичных школах и в исправительном учреждении можно найти элементы студенческого кампуса.