Краковский магазин с региональным крафтовым пивом.
Всегда скучаю за местной пивной культурой, когда попадаю в Чехию. Там дают только светлое, темное и пилс – нормальные сорта ещё нужно поискать.
Size: a a a
2019 April 07
2019 April 08
Начался туристический сезон, и на извозчиков снова посыпались деньги от желающих покататься. Цена часовой прогулки от главной площади до замка – 150 евро. Пока ещё можно прилично зарабатывать, но скоро конные кареты попадут под запрет.
В Кракове все чаще говорят о запрете туристических карет. Споры снова поднялись прошлой осенью, когда конь упал прямо под одним из самых популярных ресторанов города. И это не первый случай – бывают аварии, после которых животных приходится усыплять.
Недавно запрет на кареты для туристов ввели Рим и Барселона. Варшава, Вроцлав и Слупск запретили цирки с животным.
Вопрос запрета карет в Кракове – это дело нескольких лет.
Недавно запрет на кареты для туристов ввели Рим и Барселона. Варшава, Вроцлав и Слупск запретили цирки с животным.
Вопрос запрета карет в Кракове – это дело нескольких лет.
Хочется, чтобы такие маленькие лавки пережили конкуренцию с крупными торговыми сетями. В этой подсобке овощами торговали ещё в 1923 году. Сейчас краковчане ходят сюда за свежим шпинатом, а скоро будут килограммами брать клубнику - сезон уже не за горами.
2019 April 14
Американская мечта белого миллениала в 2019 – дождаться наследства от родителей.
Арендная плата съедает половину дохода молодых американцев. Стабильных рабочих мест становится меньше, на сберегательных счетах ноль. Стать бездомным проще простого: заболеть, взять микрокредит на оплату лечения, начать получать звонки от коллекторов на рабочем месте – вылететь из ресторана за неблагонадежность.
В городском шелтере новичка встретят бакалавры на неоплачиваемых стажировках и доставщики еды Uber Eats – ребята крутятся и собирают деньги на аренду комнаты.
Спасибо шеринговой экономике, фрилансу и контрактным агентствам – в компаниях больше нет персонала, а есть контрактники без прав. Тридцать лет назад работники отеля подписывали договор со своим работодателем, а теперь их набирают как краткосрочную рабсилу через малоизвестные фирмы.
Я работал через такое агентство в России. Меня могли послать: на завод про производству семечек, потом на упаковку пива в Эфес, на производственную линию на Балтику, на молочный склад Кубанской буренки. Мне хотя бы исправно платили 1000 руб. за ночную смену. Грузчики-контрактники Walmart утром должны быть у склада, но работы на всех может не хватить – кто-то поедет домой ждать следующего дня.
Старики любят обвинять мое поколение, что мы не хотим заводить детей и принимаем неверные решения, например, “не учимся кодить”. Спасибо за советы из 70-х, когда зарплата университетского профессора на старте карьеры в Сиэтле была $76,000, а дом стоил $124,000. В 2019 зарплаты заметно меньше, а дом стоит $730,000. Раньше на него надо было работать два года, а теперь не меньше десяти лет.
Старшее поколение максимально заинтересовано в кризисе на рынке недвижимости. Цена на их дома заметно растет, когда они на законодательном уровне блокируют любые возможности построить доступное жилье в своих районах.
Впервые в истории США низкоквалифицированным работникам нет смысла ехать в большие города. Аренда съест всю разницу в заработках, если поехать из Юты в Нью-Йорк.
Недвижимость, образование, медицина – все быстро дорожает.
Я спросил знакомого американца – что он собирается делать по возвращении в Америку? “Не знаю, буду ждать, когда умрут родители”, – ответил он.
Арендная плата съедает половину дохода молодых американцев. Стабильных рабочих мест становится меньше, на сберегательных счетах ноль. Стать бездомным проще простого: заболеть, взять микрокредит на оплату лечения, начать получать звонки от коллекторов на рабочем месте – вылететь из ресторана за неблагонадежность.
В городском шелтере новичка встретят бакалавры на неоплачиваемых стажировках и доставщики еды Uber Eats – ребята крутятся и собирают деньги на аренду комнаты.
Спасибо шеринговой экономике, фрилансу и контрактным агентствам – в компаниях больше нет персонала, а есть контрактники без прав. Тридцать лет назад работники отеля подписывали договор со своим работодателем, а теперь их набирают как краткосрочную рабсилу через малоизвестные фирмы.
Я работал через такое агентство в России. Меня могли послать: на завод про производству семечек, потом на упаковку пива в Эфес, на производственную линию на Балтику, на молочный склад Кубанской буренки. Мне хотя бы исправно платили 1000 руб. за ночную смену. Грузчики-контрактники Walmart утром должны быть у склада, но работы на всех может не хватить – кто-то поедет домой ждать следующего дня.
Старики любят обвинять мое поколение, что мы не хотим заводить детей и принимаем неверные решения, например, “не учимся кодить”. Спасибо за советы из 70-х, когда зарплата университетского профессора на старте карьеры в Сиэтле была $76,000, а дом стоил $124,000. В 2019 зарплаты заметно меньше, а дом стоит $730,000. Раньше на него надо было работать два года, а теперь не меньше десяти лет.
Старшее поколение максимально заинтересовано в кризисе на рынке недвижимости. Цена на их дома заметно растет, когда они на законодательном уровне блокируют любые возможности построить доступное жилье в своих районах.
Впервые в истории США низкоквалифицированным работникам нет смысла ехать в большие города. Аренда съест всю разницу в заработках, если поехать из Юты в Нью-Йорк.
Недвижимость, образование, медицина – все быстро дорожает.
Я спросил знакомого американца – что он собирается делать по возвращении в Америку? “Не знаю, буду ждать, когда умрут родители”, – ответил он.
2019 April 21
Массовые путешествия лишили людей благоговения перед встречей с иностранцами. Житель другой страны сегодня – это лишь продавец туристического опыта.
Она может быть счастливицей, у которой есть квартира в центре для сдачи на Airbnb; он – перебравшимся в столицу студентом, которому приходится говорить заученные фразы на 10 языках, подавая блюда в ресторане – так будет больше чаевых; это бездомный, который натолкнет блогера написать про “город контрастов”; это спешащий офисный работник – такой тип олицетворяет динамику и деловитость места.
Все они упакованы в стандартный и привычный для современного шоппинга продукт – “путешествуй и побольше”.
Последний раз люди встречали так много иностранцев только во времена мировых войн. В экстремальных условиях приходилось проверять стереотипы и скупые знания из учебников и литературы – похожи ли французы внешне на Наполеона, честно ли Ильф и Петров описали американцев в “Одноэтажной Америке”’.
В приграничных зонах СССР общение с заграницей приобретало соревновательный характер. На нижегородской полуторке, копии Форда модели АА, школьников с красными флагами возили вдоль границы по праздникам – на Первое мая и в годовщину Октябрьской революции. Дети пели песни, чтобы показать иностранцам, как весело живется в союзе. Женщины тщательно отстирывали рубашки и галстуки, чтобы ни один румын или поляк не заметил изъяна на школьниках села Исаковцы.
В Западной Беларуси и Украине – после очередного раздела Польши в 1939 – за людьми из СССР быстро закрепился уничижительный термин “советики”. Жители регионов быстро придумывали клички друг для друга. Донские называли галицийских – “зачуханные”, а западные украинцы в ответ говорили ростовчанам – “босячки”.
Когда же заграница пришла в союз – на самолетах, танках и в больших мотоциклах с люльками, то момент встречи стал чуть ли не главным событием в воспоминаниях людей на оккупированных территориях. Большинство рассказов женщин южных деревень начинается с подробного описания немцев как человеческого подвида – прически, манеры, предпочтения в еде. Немцев изучали словно инопланетян, сравнивали с солдатами из Венгрии и Румынии.
Венгров боялись больше – называли самыми жестокими.
Она может быть счастливицей, у которой есть квартира в центре для сдачи на Airbnb; он – перебравшимся в столицу студентом, которому приходится говорить заученные фразы на 10 языках, подавая блюда в ресторане – так будет больше чаевых; это бездомный, который натолкнет блогера написать про “город контрастов”; это спешащий офисный работник – такой тип олицетворяет динамику и деловитость места.
Все они упакованы в стандартный и привычный для современного шоппинга продукт – “путешествуй и побольше”.
Последний раз люди встречали так много иностранцев только во времена мировых войн. В экстремальных условиях приходилось проверять стереотипы и скупые знания из учебников и литературы – похожи ли французы внешне на Наполеона, честно ли Ильф и Петров описали американцев в “Одноэтажной Америке”’.
В приграничных зонах СССР общение с заграницей приобретало соревновательный характер. На нижегородской полуторке, копии Форда модели АА, школьников с красными флагами возили вдоль границы по праздникам – на Первое мая и в годовщину Октябрьской революции. Дети пели песни, чтобы показать иностранцам, как весело живется в союзе. Женщины тщательно отстирывали рубашки и галстуки, чтобы ни один румын или поляк не заметил изъяна на школьниках села Исаковцы.
В Западной Беларуси и Украине – после очередного раздела Польши в 1939 – за людьми из СССР быстро закрепился уничижительный термин “советики”. Жители регионов быстро придумывали клички друг для друга. Донские называли галицийских – “зачуханные”, а западные украинцы в ответ говорили ростовчанам – “босячки”.
Когда же заграница пришла в союз – на самолетах, танках и в больших мотоциклах с люльками, то момент встречи стал чуть ли не главным событием в воспоминаниях людей на оккупированных территориях. Большинство рассказов женщин южных деревень начинается с подробного описания немцев как человеческого подвида – прически, манеры, предпочтения в еде. Немцев изучали словно инопланетян, сравнивали с солдатами из Венгрии и Румынии.
Венгров боялись больше – называли самыми жестокими.
Венгры и "мужские" рисунки в хате на оккупированных территориях в 1942 году.
2019 April 24
Сегодня вечером я еду в Венгрию, опять.
После Польши, США и России – это четвертая страна, где я провел достаточно много времени. Никогда не жил, но постоянно ездил – учиться, по городам, к друзьям и транзитом.
Моя первая шенгенская виза – венгерская. В 2014 году я поехал на летнюю школу в небольшой городок Кёсег на границе с Австрией. Нас поселили в милый домик и очень вкусно кормили ядерно зелеными крем-супами из молодого гороха с сыром во фритюре. После лекций студенты пили вино в погребе института и слушали рассказы старого лейбориста Стюарт Голланда об общеевропейском будущем. Тогда британцы еще не знали, что через два года будет Брекзит. О мигрантах говорили мало и только лишь украинцы выглядели взволновано.
Прошло пять лет, а я все не могу “пересесть с иглы образовательного туризма”. Большинство стран я посетил двумя способами – меня отправлял мой университет, меня приглашал чужой университет. Иногда к помощи подключались разные организации – Европейский союз, португальская сеть супермаркетов Biedronka или посольства разных стран.
Мысль о возвращении в Америку этой осенью заставляет усиленно подаваться на все студенческие школы этого лета. Во-первых, в Европе много бесплатного и отличные условия для академических путешествий, а в США нет места праздности – все должны эффективно работать. Во-вторых, мне 26 и это близко к финальной черте, когда начинаешь чувствовать себя неуютно в молодежной среде как участник. Наступает время, когда нужно самому организовывать или выступать, чтобы не попасть в уничижительную категорию “вечный студент”.
В Европе сложились все условия, чтобы учиться вечно – и за чужой счет. И не всегда нужно проходить сложный отбор, чтобы попасть на программу. Я еду в Университет Капошвара на две недели. Отель на главной площади, трехразовое питание и лекции о “зеленой экономике” до трех часов дня – все бесплатно.
Знаете, как велся отбор участников? Первые сорок заявителей автоматически получили место.
После Польши, США и России – это четвертая страна, где я провел достаточно много времени. Никогда не жил, но постоянно ездил – учиться, по городам, к друзьям и транзитом.
Моя первая шенгенская виза – венгерская. В 2014 году я поехал на летнюю школу в небольшой городок Кёсег на границе с Австрией. Нас поселили в милый домик и очень вкусно кормили ядерно зелеными крем-супами из молодого гороха с сыром во фритюре. После лекций студенты пили вино в погребе института и слушали рассказы старого лейбориста Стюарт Голланда об общеевропейском будущем. Тогда британцы еще не знали, что через два года будет Брекзит. О мигрантах говорили мало и только лишь украинцы выглядели взволновано.
Прошло пять лет, а я все не могу “пересесть с иглы образовательного туризма”. Большинство стран я посетил двумя способами – меня отправлял мой университет, меня приглашал чужой университет. Иногда к помощи подключались разные организации – Европейский союз, португальская сеть супермаркетов Biedronka или посольства разных стран.
Мысль о возвращении в Америку этой осенью заставляет усиленно подаваться на все студенческие школы этого лета. Во-первых, в Европе много бесплатного и отличные условия для академических путешествий, а в США нет места праздности – все должны эффективно работать. Во-вторых, мне 26 и это близко к финальной черте, когда начинаешь чувствовать себя неуютно в молодежной среде как участник. Наступает время, когда нужно самому организовывать или выступать, чтобы не попасть в уничижительную категорию “вечный студент”.
В Европе сложились все условия, чтобы учиться вечно – и за чужой счет. И не всегда нужно проходить сложный отбор, чтобы попасть на программу. Я еду в Университет Капошвара на две недели. Отель на главной площади, трехразовое питание и лекции о “зеленой экономике” до трех часов дня – все бесплатно.
Знаете, как велся отбор участников? Первые сорок заявителей автоматически получили место.
2019 June 07
Вафли, торговля людьми, пиво, террор, институты, бездомные неграждане – столичный Брюссельский регион встречает гостей.
В “столице” Европы нет города, нет жителей. Брюссель сшит лоскутным методом из 19 районов-городов, где пасутся белые воротнички в поисках бюджетных денег, а студенты пробиваются в европейскую элиту. Торчат на мусорной работе в офисах за копейки и снимают квартиры на четверых. Сами же бельгийцы, особенно на севере, сидят на чемоданах – вдруг мигранты перевалятся на их улицу и придется валить. Мультикультурализм работает “только не на моем заднем дворе”.
Брюссель похорошел с 2016 года. Может потому что я почти не был в центре, а больше времени провел на турецких улицах Схарбека. Турки хорошо следят за своим районом, хотя молодые белые профессионалы пытаются джентрифицировать территорию. Затариваются дешевым алкоголем и гендерно-сбалансированными группами сидят в маленьком сквере размером в 100 квадратных метров – в Брюсселе я вернул себе свой 2007. Даже была драка в местном баре, откуда со страху выбежали шпицы и чихуахуа.
У бельгийских сортов – траппистское пиво типа трипель – есть большое преимущество. Они крепкие и сервируются малыми дозами. Не страшно пить на улице в отсутствии туалетов. Но в мусульманских районах я говорил себе строгое “нет” – в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Отстояв очередь в магазине складского вида, я купил себе два литра бузы, густого напитка из забродившего проса и кукурузы. Впредь начинал с него каждое утро.
Днем мы встречались с чиновниками Европейского союза и исследователями в мозговых центрах, а вечером объедались в местных чрезмерно больших тратториях – итальянцы доминируют в местном общепите для среднего класса. С командировочными 34 евро на один обед я чувствовал себя настоящей буржуазией, которая заказывает десерт, а то и два. Вечера с полным животом давались тяжело и не хотелось даже сортировать фотографии.
Европейские большие города следуют за худшими американскими сценариями – расслоение, сегрегация, атомизация и насилие.
Поезд в аэропорт едет вдоль улицы с проститутками у Северного вокзала. В окнах стоят печальные румынки и болгарки – часть из них без паспортов, многих бьют и запугивают.
В “столице” Европы нет города, нет жителей. Брюссель сшит лоскутным методом из 19 районов-городов, где пасутся белые воротнички в поисках бюджетных денег, а студенты пробиваются в европейскую элиту. Торчат на мусорной работе в офисах за копейки и снимают квартиры на четверых. Сами же бельгийцы, особенно на севере, сидят на чемоданах – вдруг мигранты перевалятся на их улицу и придется валить. Мультикультурализм работает “только не на моем заднем дворе”.
Брюссель похорошел с 2016 года. Может потому что я почти не был в центре, а больше времени провел на турецких улицах Схарбека. Турки хорошо следят за своим районом, хотя молодые белые профессионалы пытаются джентрифицировать территорию. Затариваются дешевым алкоголем и гендерно-сбалансированными группами сидят в маленьком сквере размером в 100 квадратных метров – в Брюсселе я вернул себе свой 2007. Даже была драка в местном баре, откуда со страху выбежали шпицы и чихуахуа.
У бельгийских сортов – траппистское пиво типа трипель – есть большое преимущество. Они крепкие и сервируются малыми дозами. Не страшно пить на улице в отсутствии туалетов. Но в мусульманских районах я говорил себе строгое “нет” – в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Отстояв очередь в магазине складского вида, я купил себе два литра бузы, густого напитка из забродившего проса и кукурузы. Впредь начинал с него каждое утро.
Днем мы встречались с чиновниками Европейского союза и исследователями в мозговых центрах, а вечером объедались в местных чрезмерно больших тратториях – итальянцы доминируют в местном общепите для среднего класса. С командировочными 34 евро на один обед я чувствовал себя настоящей буржуазией, которая заказывает десерт, а то и два. Вечера с полным животом давались тяжело и не хотелось даже сортировать фотографии.
Европейские большие города следуют за худшими американскими сценариями – расслоение, сегрегация, атомизация и насилие.
Поезд в аэропорт едет вдоль улицы с проститутками у Северного вокзала. В окнах стоят печальные румынки и болгарки – часть из них без паспортов, многих бьют и запугивают.
