Пусть это будет такой индикатор, демонстрирующий, до какой степени запутались все и до какой степени все у всех поломалось. В нормальной жизни как — если нашли останки, то это грустно, печально, все плачут, призрачной надежды на то, что пропавший без вести сменил имя или, скажем, потерял память и живет где-то в далеком городе, уже не осталось, надеяться не на что, впереди только похороны. А в этом сюжете все уже настолько вверх ногами, что одни буквально радуются и торжествуют — ура-ура, труп есть, мы были правы, — а другие мрачно молчат, но тоже совсем не от скорби, и им-то точно нельзя называть обраружение останков плохой новостью, потому что она для них плохая не по общечеловеческой (человек умер, грустно) причине, а потому, что она рушит все их прежние построения, в которых не должно было быть никакого трупа.
Именно на Катю с самого начала поставили все участники спора с обеих сторон, и прежде всего как раз оппоненты «Медузы», потому что да, это был самый убедительный аргумент: если Хесин и Полтавец говорят правду, то где труп? Вот это «Где труп?» объединяло и радикалов, разоблачавших сговор «Медузы» с ФСБ, и умеренных, которые похлопывали «Медузу» по плечу — ну, мол, отказал профессионализм, затмение нашло, кликбейт, все дела. И чем больше было дурацких, несправедливых, необоснованных нападок на «Медузу», тем более существенным становился вопрос о существовании трупа и месте его захоронения. В какой-то момент этот вопрос стал единственным содержательным во всем споре — где труп?
И теперь
ответ на этот вопрос есть, и в «Медузе» открывают шампанское.