В Белоруссии ожил перестроечный евровирус(Игорь Караулов специально для газеты ВЗГЛЯД )
Что делает этот миф о Европе таким живучим, почему он, несмотря на одно разочарование за другим, сохраняет свою привлекательность и способен порождать локальные вспышки?
Со времен Петра европейский вектор как часть общенациональной, коллективной или индивидуальной идентичности в России был первичен и бесспорен, а сопротивление ему (славянофильство, почвенничество, евразийство) имело вторичное значение («реакция»).
Вопрос состоял в другом – можем ли мы стать европейцами сами по себе или всегда будем вынуждены догонять, копировать или действовать под руководством каких-то истинных европейцев.
В Советском Союзе, особенно после Великой Отечественной, такие разговоры были под строгим запретом, да и к норманизму относились с подозрением. Но «железный занавес» наше восприятие Европы, Запада, да и мира в целом серьезно исказил. Поскольку контакты с большинством западных стран были доступны лишь избранным и проверенным людям, тяга образованного русского человека к Европе как к своей духовной родине стала проецироваться на «разрешенные» страны. Конечно, бытовала подленькая поговорка «Курица не птица, Болгария не заграница», но уж остальные европейские соцстраны были в почете как доступный источник европейской культуры. Скажем, Польша давала советским мещанкам «польскую моду» (взамен парижской), а Булату Окуджаве или Давиду Самойлову – возможность общаться с европейцами в лице польских поэтов и переводчиков. Самойлов называл любовь к Польше неизбежностью для русского интеллигента, хотя это представление восходит ещё к столичным салонам времен тридцатых годов позапрошлого века. Но «склянка тёмного стекла из-под импортного пива» была, конечно, важнее, и из крика души измождённого советского потребителя (хочу польские сапоги! хочу румынскую стенку! хочу финский унитаз!) вырос знаменитый лозунг украинского Майдана: «Хочу кружевные трусики и в ЕС».
Но этим дело не ограничилось. Советский человек стал придумывать Европу в своей собственной стране. Молдавия вместо Италии («ломовая латынь молдаван»), Грузия вместо Испании (ходила даже теория о тождестве грузин и басков). Но главный пример – Прибалтика, в которую упирался мысленный взор советского человека, когда он пытался представить себе Германию, Швецию или Данию. Старый Таллин, старая Рига. Настоящие замки, пряничные домики на узких улочках, мощеных булыжником. Ратуша, а не горсовет. Всё такое нерусское, можно даже кино снимать – хоть про рыцарей, хоть про шпионов.
Фактически русские сами назначили жителей западных и юго-западных окраин страны истинными европейцами. Долго им это объясняли, восхищались, подражали – и те в конце концов поверили. Правда, прибалтийские народы какое-то время побыли независимыми, но могли ли они даже тогда считать себя эталонами европейцев? Отнюдь нет. Это положение они заняли только в условиях советской замкнутости – да так к нему и привыкли, забывая, что при смене угла зрения картинка может измениться.
В России, при всей нашей стабильности, а может, и благодаря ей, в последние двадцать лет происходит важнейший умственный поворот. Начиная, наверно, с весны 1999 года, мы впервые в истории пытаемся утвердить своё европейство как нечто независимое и от «единой Европы», и вообще от чего-либо внешнего по отношению к нам. Это непохоже на позднесталинскую «родину слонов», непохоже на «чучхе» и даже на евразийство. Мы просто становимся сами себе Европой, сами себе Западом. А вот Белоруссия, замороженная на четверть века в качестве «советского заповедника», наш русско-советский евровирус сохранила в форме самого агрессивного, перестроечного штамма. При размораживании он ожил и стал размножаться.
https://vz.ru/opinions/2020/8/22/1056251.html 
