Несостоявшаяся пьеса.
Уильям Сароян

„Достойные люди хороши уже тем, что приходят к мудрости через провалы. Как известно, мы не очень умнеем от успехов.“
—  У Сароян

Читать 7 минут

Был май.
Михаил Булгаков

Да почему, в конце концов, каждому своему действию я должен придумывать предлог?
М Булгаков Морфий

Читать 6 минут

​Ссора.
Артур Конан Дойл

Опасно отнимать тигренка у тигрицы, а у женщины ее заблуждение
А Конан Дойл

Читать 8 минут

Моя «она».
Антон Павлович Чехов

Она, как авторитетно утверждают мои родители и начальники, родилась раньше меня. Правы они или нет, но я знаю только, что я не помню ни одного дня в моей жизни, когда бы я не принадлежал ей и не чувствовал над собой её власти. Она не покидает меня день и ночь; я тоже не выказываю поползновения удрать от неё,- связь, стало быть, крепкая, прочная… Но не завидуйте, юная читательница!.. Эта трогательная связь не приносит мне ничего, кроме несчастий. Во-первых, моя «она», не отступая от меня день и ночь, не даёт мне заниматься делом. Она мешает мне читать, писать, гулять, наслаждаться природой… Я пишу эти строки, а она толкает меня под локоть и ежесекундно, как древняя Клеопатра не менее древнего Антония, манит меня к ложу. Во-вторых, она разоряет меня, как французская кокотка. За её привязанность я пожертвовал ей всем: карьерой, славой, комфортом… По её милости я хожу раздет, живу в дешёвом номере, питаюсь ерундой, пишу бледными чернилами. Всё, всё пожирает она, ненасытная! Я ненавижу её, презираю… Давно бы пора развестись с ней, но не развёлся я до сих пор не потому, что московские адвокаты берут за развод четыре тысячи… Детей у нас пока нет… Хотите знать её имя? Извольте… Оно поэтично и напоминает Лилю, Лелю, Нелли…

Её зовут — Лень.

1885

Шут богородицы.
Пауло Коэльо

Если верить средневековой легенде, в стране, известной нам сегодня под названием Австрия, жила семья Бурхард — муж, жена и мальчишка. И имела эта семья обыкновение на Рождество веселить народ, читая стихи, распевая баллады, сочиненные в прежние времена трубадурами, жонглируя разными предметами. Понятное дело, что лишних денег на подарки у них никогда не водилось, но Бурхард-старший всегда повторял сыну:

— Знаешь, почему мешок Святого Николая (а именно он разносил тогда подарки австрийским детям) никогда не пустеет, хотя на свете полным-полно ребятишек? Да потому, что Святой Николай дарит порой кое-что поважнее игрушек. Скажем так: он дарит невидимые подарки. В тот дом, где не утихают распри, священной для всех христиан ночью он приносит мир и согласие. Где недостает любви, насаждает в детских сердцах веру. Тем, кому будущее видится безрадостным и мрачным, дарит надежду. Вот так и с нами. Он приходит, и, просыпаясь, мы радуемся тому, что живем, трудимся и трудом своим веселим народ. Никогда не забывай об этом.

Шло время, мальчишка вырос и превратился в юношу. Однажды семья оказалась неподалеку от величественного аббатства Мельк, не так давно выстроенного.

— Отец, помните, много лет назад вы рассказывали мне о Святом Николае и его невидимых подарках? Думаю, однажды он и мне принес такой подарок: внушил, что я должен стать священником. Это мое призвание. Благословите ли вы меня сегодня на первый шаг к тому, о чем я всегда мечтал?

И хотя родители знали, что без помощи сына им придется нелегко, они не стали его отговаривать и постучались в ворота монастыря. Монахи встретили их с распростертыми объятиями и приняли юного Бурхарда послушником.

Наступил Сочельник. Именно в этот день в Мельке случилось чудо: Богоматерь с Младенцем Иисусом на руках сошла на землю и посетила монастырь.

Счастливые монахи выстроились в длинную очередь, дабы каждому предстать перед Приснодевой, воздать почести Ей и Младенцу и чем-то порадовать дорогих гостей. Один из монахов показал богатую роспись монастырского зала, другой с гордостью продемонстрировал роскошную Библию, на переписывание и иллюстрирование которой ушло сто лет, третий благоговейно перечислил имена всех святых.

Последним в тоске ожидал своего часа юный Бурхард. Ведь его родители, люди простые, ничему его не научили, разве что жонглировать мячиками.

Когда дело дошло до него, святые отцы хотели было завершить чествование, ведь бывшему шуту гороховому нечего было ни сказать, ни показать, чего доброго, испортил бы впечатление от обители. Но юный Бурхард очень уж хотел подарить хоть что-нибудь Иисусу и Приснодеве.

Смущаясь, чувствуя на себе укоризненные взгляды братии, он достал из кармана несколько апельсинов и стал подбрасывать их и ловить. Апельсины летали в воздухе, образуя идеальный круг, совсем как в те времена, когда он вместе с родителями исходил всю округу, с ярмарки на ярмарку.

Именно в этот миг Младенец Иисус, которого держала на руках Богородица, захлопал в ладоши от радости. И именно юному Бурхарду Приснодева дала подержать Дитя, на устах Которого сияла улыбка.

Легенда гласит, что каждые двести лет с той поры, как произошло это чудо, новый Бурхард стучится в двери монастыря. Его там принимают, и покуда он пребывает в обители, невидимые подарки, полученные им от Святого Николая, преображают сердца тех, кто удостоился знакомства с ним.

Перевод с португальского Екатерины Хованович.

Силь и Басиль (не совсем сказка).
Владимир Леви

Во времена давние, когда еще водились на земле эльфы, русалки, водяные и прочие диковинные существа, жили на дальнем острове два брата-рыбака, Силь и Басиль.

Занимались одним и тем же — ходили в море, ловили рыбу, сушили, вялили, продавали заезжим морякам и купцам.

Но разное у них было на роду написано.

Басилю везло: и рыба ловилась отменно, и жена что надо, с материка, умница и красавица, и детей пятеро, и дом большой, и навалом всякого добра.

А Силь был невезучий. Рыба у него клевала плохо —мелочь пузатая, да и ту уносило из-под самого носа. Жены не было, никто не шел за него. Вместо дома — что-то вроде шалаша на берегу. И ни гроша за душой. Но притом всегда весел и беззаботен был. Песни распевал, смеялся, то и дело вставлял поговорку: «Волна приносит, волна уносит»…

Вечно сумрачного и озабоченного Басиля это бесило.

— Дуралей, чего хохочешь?
— Живу!
— Да разве это жизнь? Что у тебя за жизнь?
— Самая распрекраснейшая.
— Ничего ведь нет. Опять двух крабов вытащил и дохлую каракатицу.
— Что есть, то мое. Волна приносит, волна и уносит.
— Брось дурака ломать. Помоги мне снасть наладить.

В море они ходили порознь, а когда вместе случалось, то весь улов доставался Басилю, потому что известно было, что везет только ему.

Как-то вышли они рыбачить, отплыли каждый в свою сторону, далеко от острова. Вдруг страшная буря поднялась, ураган небывалой силы бушевал три дня и три ночи. И когда оба брата, едва оставшись в живых, добрались до своего острова…
Страшное сотворил океан: слизал почву, все поглотил — одна голая каменистая пустошь…

Басиль лежал вниз лицом возле лодки.

— Ну давай поднимайся… Отдохнул, и довольно, — Силь тихонько тряс его за плечо. — Вставай. Слышишь?
— Отойди от меня, дурак. Ты что, не понимаешь? Жизнь кончена.
— Ну отдыхай…

Неподалеку от острова был еще один островок, маленький, окруженный рифами. Иногда в тихую погоду они там ночевали. Туда Силь и направился.
Прошло немного времени.

— Эй, Басиль! Все лежишь? Я тебе подарок привез. Поднял голову Басиль…

Вместе с братом сидели в лодке все его дети и жена, живые, радостные.

— Опять тебе повезло.
— Как?..
— Очень просто: отсюда унесло, туда принесло. Там и дом твой, пострадал, правда, малость, но ничего, собрать можно.

Все ожидали — вскочит сейчас Басиль, подпрыгнет, заплачет от радости, родных, чудом спасенных, целовать бросится. Но нет, не таков был Басиль.

— А сеть новая моя, мелкоячеистая, тоже там?
— Не знаю, — ответил Силь. — Я не видел.
— Неужели унесло?!
— Не знаю, может, и унесло с моим домом вместе.
— Э-э-хх!.. Неужели унесло?!

Вскочил Басиль, прыгнул в лодку. Не успел отплыть, как опустился вдруг непроницаемый туман. Рассеялся так же внезапно, а лодки уж нет… «Волна приносит, волна уносит», — сказал Силь.

Проходит час, другой, третий — Басиль не возвращается. Силь тем временем успел рыбки кое-какой наловить, кров на ночь наладил.

Уже смеркаться начало. Басиля все нет.

Развели костер. Силь, весь день не умолкавший, пробормотал: «Волна уносит…» И стих.

Зажглись звезды.

И тут из воды, рядом с ними, у самого берега взметнулось что-то громадное, похожее на гигантскую клешню, молниеносным движением выбросило на берег человека — и скрылось.

— Возвращаю ради вас, — сказал Голос, удаляясь в темноту.
— Басиль! — припал к брату Силь. — Живой!
— Живой, — просипел Басиль. — Волна уносит, волна приносит…

От полудня до полуночи.
Эрих Мария Ремарк

Ежедневно в восемь часов он выходил из дома, смотрел, какая погода, проходил по лабиринту пересекающихся улиц и попадал на длинную серую улицу, в конце которой громыхала фабрика, за ней находилась его контора.

На одном из перекрестков располагался ночной ресторан. И часто, особенно зимой, случалось, что оттуда выходили припозднившиеся посетители. Иногда шубка из норки или каракульчи даже касалась его крылатки, он вдыхал аромат чувственных духов, замечал опаловые ногти ухоженной ручки. Тогда в его настроенную на дебет и кредит душу закрадывалось робкое желание, которое все больше и больше усиливалось, доходя до страстной потребности; поздний инстинкт заявлял о себе — несколько пружинящих шагов оживляли смирение поношенных брюк, — и под уже слегка обтрепанным котелком проносилось радужное мерцание, обволакивая, словно туман, привычный распорядок: десять страниц бухгалтерских счетов, завтрак, сверка копий, подсчеты, конец рабочего дня; оно окутывало, манило, манило, пока наконец понятия: мир, большая жизнь, приключения, наслаждение — не стали ассоциироваться с таинственным проемом двери ночного ресторана и не начали с каждым днем все больше возбуждать и соблазнять его.

Так и получилось, что на следующий день, после того как он временно заступил в должность кассира, в утренней полутьме он увидел очень тонкую щиколотку, показавшуюся из-под котикового манто в тот момент, когда женщина скользнула в автомобиль; в нем родилось то странное чувство равнозначности двух понятий: порядок-долг и приключение-грех, какое бывает только раз в жизни и длится всего минуту; под его влиянием любая мелочь может внезапно стать весомой и решающей.

Часом позже он присвоил крупную сумму, поехал в ближайший большой город и снял номер в самом фешенебельном отеле. Он был спокоен и не думал о преступлении и преследовании. Когда он вошел с только что купленными вещами в свой номер и принял ванну, то удивился отсутствию ожидаемого энтузиазма. Почти равнодушно он подумал: «У меня пять миллионов, я мог бы каждый день жить в таких отелях». Он пошел в кабаре. Когда он пил вино и думал о том, что теперь может купить все, о чем так часто мечтал, у него в голове пронеслась мысль: «Я мог бы долгое время каждый день пить это вино, потому что у меня пять миллионов». Он заметил, что жизнь, приключения, большой мир, — все, что раньше он представлял себе таким сверкающим и манящим, существует по законам его прежней жизни. Светились перламутровые плечи; кокотки демонстрировали свои сияющие тела. Обведенные черными кругами глаза морфинисток обещали извращенные и сильные наслаждения; по-детски краснел коралловый рот на лице пажа. На руках персикового цвета поблескивали камни. Он смотрел на все это и думал: «Я могу получить любую из этих женщин, потому что у меня есть пять миллионов». Но напрасно ждал он того волнения в крови, которое так часто испытывал раньше перед входом в ночной ресторан, когда из-под одежды высовывалась женская ножка. Ведь теперь он знал, что может иметь все. Пять миллионов. Он мог быть здесь сегодня, завтра и послезавтра, так часто, как ему этого захочется… И всегда было бы одно и то же… Тут он неожиданно осознал, что жизнь наверху так же скучна, как и внизу; что он просто вошел в другую комнату. Что цель — фата-моргана. Что отсюда он может пойти в еще одну комнату. И так далее. Но никогда не попадет в единственно нужную комнату. Он вдруг осознал, что мечта — самое прекрасное в жизни. Его почти пронзило подозрение о большой трагичности происходящего и об очаровании конечных истин; скрытая сущность жизни стала яснее, на него снизошло прозрение. Действительность сделалась призрачной, поблекла, растаяла. Туман, дымка, мимолетность. Почти радостно выкристаллизовалось решение.

Так и случилось: на следующее утро его выловили из реки, его лицо еще сохраняло едва заметное выражение сарказма, превосходства и меланхоличной иронии, которое обычно бывает на посмертных масках великих людей. Похищенную сумму вернули обрадованному шефу почти полностью.

Крепкая женщина.
Михаил Зощенко

Нынче все говорят о борьбе с проституцией и жалеют женщин. Вот, дескать, бедные: уволят их по сокращению, а они очертя голову идут на улицу.

И верно: жалко. Но, конечно, разные бывают женщины. Бывает — такая крепкая попадается — ей и улица не страшна. Знали мы одну такую. По фамилии Беленькая. Уволили ее по сокращению, дали ей за две недели вперед, а она повертела получку в руках и думает:

— Прожру, — думает, — на пирожные. А там видно будет.

Пошла в кондитерскую, скушала сколько могла пирожных и домой вернулась.

— Ну,- думает,- а теперь труба. Либо мне в Фонтанку нырять, либо в Мойку, либо на улицу идти.

Помазала она брови сажей, губы — сургучом, шляпку с пером надела и вышла на улицу.

Постояла на углу. Вдруг мужчина какой-то подходит.

— Что ж, — говорит, — мамзель-дамочка, зря стоять простужаться. Пойдем на время.

А она развернулась — хлесь его в ухо.

— За кого, — говорит, — принимаешь, скотина? Не видишь?

Гражданин отупел, повернулся, галошу потерял и скрылся за углом. А девица гордо постояла и пошла домой.

Домой пришла.

— Нет, — думает, — это не в моем характере- проституция. Иные, конечно, уволенные по сокращению, бросаются очертя голову на улицу, а я не такая. Подумала она, подумала, чего ей делать, и стала мастерить для продажи дамские шляпки.

Этим она теперь и живет. И жизнь роскошная.

А материал для шляпок доставляют ей гости. Денег она с них не берет, а берет материей. А вы говорите — проституция.

Это наш проект — "Культурная система":

@one_story — Если вы дую спик инглиш йес ай ду, то зайдите почитать на кристальном английском.

@scripca — А вы знаете кого называли "скрипач дьявола"? Это Паганини. Послушайте и вы точно согласитесь с этим.

@exponat — Скульптура на голове, запрещённая скульптура и небанальные предметы искусства и культуры.

@vincent_vangog — Вот поверьте, вы поселитесь на этом канале. Знаете почему? Потому что тут живёт Ван Гог.

@child_book — А вы любите мультфильмы? Сказки? Читать? Смотреть? Слушать? Тогда подписывайся!

@raskruti — Как выжить в Telegram

Огоньки. Владимир Короленко

Как-то давно, темным осенним вечером, случилось мне плыть по угрюмой сибирской реке. Вдруг на повороте реки, впереди, под темными горами мелькнул огонек.

Мелькнул ярко, сильно, совсем близко…

— Ну, слава богу! — сказал я с радостью, — близко ночлег!

Гребец повернулся, посмотрел через плечо на огонь и опять апатично налег на весла.

— Далече!

Я не поверил: огонек так и стоял, выступая вперед из неопределенной тьмы. Но гребец был прав: оказалось, действительно, далеко.

Свойство этих ночных огней — приближаться, побеждая тьму, и сверкать, и обещать, и манить своею близостью. Кажется, вот-вот еще два-три удара веслом, — и путь кончен… А между тем — далеко!..

И долго мы еще плыли по темной, как чернила, реке. Ущелья и скалы выплывали, надвигались и уплывали, оставаясь назади и теряясь, казалось, в бесконечной дали, а огонек все стоял впереди, переливаясь и маня, — все так же близко, и все так же далеко…

Мне часто вспоминается теперь и эта темная река, затененная скалистыми горами, и этот живой огонек. Много огней и раньше и после манили не одного меня своею близостью. Но жизнь течет все в тех же угрюмых берегах, а огни еще далеко. И опять приходится налегать на весла…

Но все-таки… все-таки впереди — огни!..

Спермин.
Аркадий Аверченко

— Меня интересует один вопрос: любите вы меня или нет?
— Попробуйте разориться — увидите!
— Это опасный опыт: разориться не шутка, а потом, если увижу, что вы все свиньи, любящие только из за денег, — опять-то разбогатеть будет уже трудно!
А Аверченко Шутка мецената

Читать 5 минут

Больны. Густав Майринк

Гостиная санатория была переполнена, как всегда; все сидели тихо и ждали здоровья.

Друг с другом не разговаривали, так как каждый боялся услышать от другого историю его болезни — или сомнения в правильности лечения.

Было несказанно грустно и скучно, и пошлые немецкие изречения, написанные черными блестящими буквами на белом картоне, действовали как рвотное…

У стола, напротив меня, сидел маленький мальчик; я беспрестанно смотрел на него, так как иначе мне пришлось бы держать голову в еще более неудобном положении.

Безвкусно одетый, он своим низким лбом производил впечатление чрезвычайно тупого существа. На его бархатные рукава и на штанишки мать прилепила белое кружево…

Всех нас обременяло время, — высасывало, как полип.

Я не удивился бы, если бы все эти люди, как один человек, вдруг, без всякого так называемого повода, вскочили бы с бешеным воем и разбили бы в ярости столы, окна и лампы.

Почему я сам так не действовал, мне было, собственно говоря, непонятно; вероятно я не делал этого из страха, что остальные не сделают одновременно того же и мне придется со стыдом сесть на место.

Потом я опять увидел белое кружево и почувствовал, что скука стала еще мучительнее и давящее; у меня было такое чувство, словно я во рту держу большой серый резиновый шар, становящийся все больше и врастающий мне в мозг…

В такие моменты пустоты, как это ни странно, всякая мысль о какой-нибудь перемене — отвратительна…

Мальчик укладывал рядами домино в коробку и в лихорадочном страхе вынимал их оттуда, чтобы сложить их иначе. — Дело было в том, что не оставалось ни одной штучки, а коробка не была полна, — как он надеялся, до краев недоставало еще целого ряда…

Наконец, он стремительно схватил мать за руку, в диком отчаянии указал ей на это отсутствие симметрии и произнес только слова: «Мама, мама!» Мать, только что говорившая с соседкой о прислуге и тому подобных серьезных вещах, трогающих женское сердце, посмотрела тусклыми глазами — словно игрушечная лошадь, на коробку…

«Положи их поперек», — сказала она.

В лице ребенка вспыхнул луч надежды, — и снова с жадной медлительностью он принялся за работу.

Опять прошла вечность.

Рядом со мной зашуршала газета.

Опять мне на глаза попались изречения — и я почувствовал, что близок к сумасшествию…

Вот теперь… Теперь… чувство пришло откуда-то извне, ринулось на меня, как палач.

Я уставился на мальчика, — от него оно переходило ко мне.

Коробка была теперь полна, но одна штука оказалась лишней.

Мальчик чуть не сорвал мать со стула. — Она уже опять успела поговорить о прислугах, встала и сказала:

«Пойдем теперь спать, ты достаточно поиграл».

Мальчик не издал ни звука, — он только безумными глазами смотрел вокруг себя… наибольшее отчаяние, какое я когда-либо видел.

Я извивался в своем кресле и судорожно сжимал руки, — оно заразило меня.

Они оба вышли, и я увидел, что на улице дождь… — Сколько времени я просидел, не помню… — Я грустил о всех тусклых происшествиях в моей жизни, — они смотрели друг на друга черными глазами домино, словно искали что-то неопределенное, а я хотел уложить их рядами в зеленый гроб… но каждый раз их оказывалось или слишком много, или слишком мало…