Юлиус откинулся на сиденье своего «Хорьха». Он был немного грузен, пожалуй, все же перебрал с алкоголем. Вечная эта его тяга к вискарику, появившаяся у него после той знаменитой встречи в кабинете берайхсляйтера девять лет назад, на тех переговорах, которые ему никак не могут простить.
От этой мимолетной неприятной вспышки у него чуть испортилось настроение, словно снова забеспокоила давно натертая и уже вроде начавшая заживать мозоль, которую вновь дернул острый шов на заднике ботинка. Все припоминают и припоминают тот вискарик, черт бы их побрал, шакалы бродячие. Ничего в жизни не достигли, а все туда же. Подумаешь, пришел в канцелярию, выпили по-дружески. Главное, ведь удалось избежать крови. И сохранить газету. Его «Фолькише Беобахтер». Его жизнь. Его детище. Которому он отдал все.
Как можно этого не понимать?
Он поморщился, отодвинул занавеску.
Водитель вел машину ровно, не отвлекаясь, не оборачиваясь, ни говоря ни слова. За окном, сверкая своими небоскребами, гранитными бордюрами, широкими тротуарами, выложенными цхинвальской плиткой высшего качества, всеми своими огнями, проспектами, развязками, миллионами и миллиардами нефтедолларов, пухнущая от света, кича и денег плавно плыла столица Империи.
Странный город. Родной, но и ставший чужим в последнее время. Он все меньше и меньше понимал его. Даже «Жан Жак» уже не тот.
И плитка эта. Безумно дорогая, а положена плохо. Ну, почему нельзя все сделать нормально?
Рядом, на том конце обшитого красной кожей дивана, тихо сидела фройлян Анна. Пресс-секретарь вышедшего из рядов коричневорубашечников Хорста Весселя, молодого, очень активного и очень перспективного политика, несогласного, правда, с линией Фюрера, но считавшего, что Судеты не бутерброд. Юлиус предложил подвезти её до дома, после ужина у гауляйера фон Пескофф, на котором было множество полезных и нужных людей. Все они были старыми приятелями, ближний круг, в который он хотел ввести и фройлян Анну. Кажется, она была принята хорошо.
Юлиус гордился своей вхожестью в эти, самые высшие, круги этого общества. Более того - в самые высшие круги этой политики. Он был вхож даже к Самому. Конечно, он никогда не злоупотреблял Таким знакомством. Он понимал, на каком расстоянии пролегает подобающая в данном случае дистанция, и никогда не сокращал её, никогда ни на сантиметр не переступал черту того радиуса, переступать который было не нужно. Но право на один звонок у него было. И он отлично понимал это. Приберегая этот звонок на самый крайний, самый важный случай.
Улицу за поворотом заволокло небольшой дымкой. На стекло опустились мельчайшие серые пылинки. Дым от печей крематория Лубянки. Сегодня что-то особенно густой. Видимо, в Крыму опять были облавы и в старый следственный изолятор, подвалы которого верой и правдой служили уже третьему режиму, завезли новую партию крымских татар.
Юлиус старался не думать об этом. Все равно сделать ничего было нельзя, он никак не мог помочь этим людям, решение принято, принято Фюрером, и отменить его или повернуть вспять было невозможно. Но возможно было сохранить радиостанцию. Его детище. Его прелесть. В этом безумном, слетевшем с катушек мире. Протащить её между струек. Чтобы иметь возможность хоть чуть-чуть, все меньше и меньше, но говорить правду. Заявлять, ну, не то, чтобы о своем несогласии, но - давать слово альтернативной точке зрения. Это главное.
Как, как можно не понимать этого? Шакалы безродные. Все лают и лают…
Иногда, впрочем, оттуда кого-то и выпускали. Если удавалось поднять по-настоящему сильную волну, система все же временами - очень-очень нечасто, единично - выплевывала своих жертв. И он - именно он! - больше всего прикладывал руку к этой информационной волне! Вот для чего нужно было радио. Это же так очевидно.
Он открыл мини-бар, достал сигару, плеснул себе еще на два пальца вискаря.
Водитель включил правый поворотник и свернул на набережную. Это был длинный маршрут, но ездить коротким Юлиус не любил - там, прямо на бровке Нового Арбата, на пустырях Поклонной, отгороженный забором, был лагерь украинских военнопленных.