Мы имеем дело с конечностью постоянно: окончилось детство, кончилось лето, завершилось начатое дело, сыгралась свадьба, случился развод. Когда с нами в мире случается что-то конечное, мы это понимаем – и не продолжаем этого; никто не продолжает лекцию в отсутствии студентов в закрывающемся на ночь корпусе. Но все эти мелкие опыты конечного возможны лишь потому, что мы изначально открыты радикальной форме конечности, коей является наша смерть. Смерть – это своего рода праформа существования человека, которая позволяет ему, увиденному в качестве Dasein, иметь дело с бытием как таковым, целостным и окончательным (фактическим, историческим, эпохальным). То есть буквально: маленький ребенок, плачущий из-за того, что мороженое закончилось или сломалась любимая машинка, плачет именно потому, что он – как Dasein в своей подлинности – имеет дело со всем бытием, а как человек в мире – смертен. Для Хайдеггера это две стороны одной медали. Конечность и временность
учат человека смерти, а также постижению бытия.
