Знаете, у потребителей наркотических стимуляторов есть такое понятие, как эндорфиновая или серотониновая яма. Ну типа ты долбишь всю ночь, потом чуть спишь, тебе все равно еще норм, а потом – день на третий – мир погружается во мрак. У алкоголиков это просто постпохмельный синдром, когда наступают говно и апатия. Вот перед вами Антон из Москвы. Простите, он не будет сейчас хуесосить Юру Дудя, компанию Рибок, не будет про еще какие-то дохуя важные для всех вас вопросы. Он расскажет немного про себя. Так получилось, что всю жизнь я прожил в этой эндорфиновой яме. То есть вот не один день после долбежки, а все 43 года. С первого дня, с 18 июля 1975 года. Вся жизнь Антона из Москвы – это 50 оттенков хуевого настроения. Оно бывает яркое, с истерикой, слезами, криками. Бывает скрытое, молчаливое. Бывает мутное, без желаний. Бывает собранное, с ежедневным спортом, белочком и BCAA. Но все это – говно. Без алкоголя или какого-то еще (наверно запрещенного) допинга я не был ни счастлив, ни доволен. Ни собой, ни миром вокруг. Сейчас я понимаю, что наверно никого не любил: все привязанности тоже были связаны с говном внутри меня, – это правда компенсируется тем, что меня тоже никто не любил и в общем-то не любит. Я ничего не хотел делать. Просто период зависти побуждал меня хоть к какой-то деятельности.
На своем восьмидесятилетии мама (которая уж точно знает меня лучше вашего) спросила: "Антош, сколько тебе надо выпить, чтоб ты снова был такой хороший.
Тогда наверно это было 3 бутылки красного.
Проблема в том, что все пути ведут к скорейшему концу. Жизнь в бесконечной тоске приведет к инфаркту или раку. Жизнь с бухлом и веществами – к инсульту и инфаркту. В первом случае она будет скучна, но наверно без голода. Во втором приведет к радостной нищете.
Мне 43. И передо мной вот такой блять выбор.
А люди берут самые обсуждаемые интервью и делают самые громкие рекламы. Пишут хуевые, но делающие их счастливыми книги. Люди знают, что счастье бывает.
Я перепробовал все сочетания всех антидепрессантов. В лучшем случае они погружали меня в состояние безразличия. В худшем вообще никак не работали. Горсти таблеток. И ни одна не работала лучше двух бокалов.
Бухло и дурь – эти кусочки смерти – делают приближение ее самой во всей неизведанной полноценности как-то желанней. Но и отчетливей. Жить с пониманием отчетливости смерти, всего ее узора страшно. А без этого понимания – глупо.
Мне 43, и скоро что-то изменится. Вы думаете, я напишу: я умру. Увы, скорее всего нет. Я просто погружусь в очередное состояние омерзения, когда любое прикосновение будет ощущаться ожогом.
Что-то изменится. И как всегда к худшему.
